— Рыба — это роскошно, — приговаривала Яся, пытаясь поднять Решетовскую, только ничего у неё не выходило. — Давай в этот раз еще уху сварим? Вон у нас Мирослав Игоревич умеет, поставим его к плите, пусть старается. Он тебе конфет еще принесет, волшебных, с медом. Ты какие хочешь?
С другого боку простучали тяжеловатые шаги, теплые руки убрали у Решетовской волосы на одно плечо, прижали очень крепко к груди, и Зорянын голос сказал на ухо:
— Дыши, птица ты наша, дыши, это помогает.
Потом голос подумал и добавил:
— А я твой кусок торта съела. Ну, в смысле — кусок даяныного. Вкусный был. Но тебе могу кофе сделать. С орешками. Воробей чудный рецепт знает. Ты дыши, не забывай дышать, это помогает.
Мир стоял над ними, смотрел на всех троих, не мешал. По привычке положил руки на пояс, соображал, что первым делом делать. Ведьмы Решетовскую забалтывали всякой бабской чепухой и поднять пытались, а она не давалась почему-то. Ногами по полу сучила беспомощно, а опереться на них не могла. И подвывала жалобно.
— Отойдите, — вдруг резко приказал Соколович, наклоняясь и отстраняя от Огняны руки своих девчонок. — Она встать не может.
Он подхватил душегубку на руки, встретил испуганный взгляд Яси. Покачал головой — не знаю, не спрашивай.
— Ноги, — шептала сквозь слезы Огня на его плече. — Мои ноги…
«Если дурак Глинский жив, то это ненадолго», — подумалось Мирославу. Он потащил Решетовскую сразу в ванную, там ему проще будет. Огняна руками в рыбьей крови уцепилась в его в рубаху, и все плакала и плакала.
— Ясь, — остановился Мирослав на пороге, и на Ясну глазами тёплыми обернулся.
Она поняла, закивала:
— Всё принесу, Мир, — и умчалась, Зорю прихватив.
— Стоять можешь? — спросил Мирослав, отпуская ноги Огняны и освободившейся рукой прикрывая за собой двери в ванную.
— Уже не знаю, — всхлипнула она, цепляясь за плечи душегуба. Было очень страшно попробовать ещё раз, и снова не почувствовать, что ноги её слушаются. Всё отступило перед паникой, затопившей голову, и Огня ещё сильнее сжала пальцами плечи Соколовича.
— Где болит? — спросил он строго.
— Спина.
Спина — это было плохо, но устроить ее на табурет Мир всё-таки смог. Лицом к ванной посадил, чтобы спину смотреть удобно было. Ведьма продышала боль, да и притихла. Ни о чем не думать. Ничего не бояться. Дышать ровно. Мир заставил её на всякий случай держаться за край ванной; осторожно, помогая Огне не упасть, стянул с неё рваную грязную толстовку, футболку снял — ведьма не сопротивлялась. Мирослав сначала готовился к отпору, а потом вспомнил — душегубка перед ним. Мало ли он девчонок перевязывал? Ни одна не смущалась. Такой в дружине уговор был. Когда благополучно все, и переодеться девице надобно — ни один воин в сторону её не глянет, дело чести. Но когда беда приключается — нет сраму в наготе такой. Соколович глянул ведьме на спину, скривился зло. Огромный синяк в половину стана — видать, хребет перешибла. Плохо. Надо было не в ванную её, а на кровать, но теперь дергать не стоит. И тут разберутся.
— Что с тобой было? — спросил он очень спокойно, отбрасывая на пол испорченные вещи.
— Из машины прыгала, — призналась Огняна тихонько, и слезы закапали прямо в ванную.
Соколович повернул Огню к себе вместе с табуретом, одной рукой за плечи удержал, другой — по очереди все ребра проверил. Нашёл два треснутых — Огняна охнула и резко согнуться попыталась, да не вышло, боль в спине не дала. От этого движения занемело вдруг всё, до самой шеи, и ведьма с ужасом осознала, что не может шевелить пальцами.
— Руки, — сказала она совсем тихо, с нарастающей паникой, и на ладони свои неверяще посмотрела. — Мирослав… Руки…
Она испугалась, дернулась, потеряла совсем опору и начала заваливаться на бок. Надзорщик ухватил её, и в коридор крикнул:
— Яся!
Полянская в секунду в дверях оказалась, на Мира с Решетовской в руках глянула испуганно. На лице Огни был такой ужас, какого она у горделивой душегубицы не видела и не ждала.
— Перо, в кармане, быстро, — сказал надзорщик отрывисто.
Ясна с перышком его в ванную через секунды влетела, за нею — Зоря с полотенцами, вещами и аптечкой. Два табурета притащили, так, что в ванной и развернуться негде стало. Мир Решетовскую, бездвижную, что в ужасе глазами по ванной металась, а пошевелиться не могла, так-сяк на бортики сгрузил, устроил, чтобы не упала, и двери за девочонками запер.
Огняна лежала на ванной, не чувствуя тела, полуобнаженная, испуганная, уязвимая. Только где-то в спине боль пульсировала и нарастала, дышать мешала. Настолько беспомощной Огняна всего один раз в жизни была — когда в петле болталась.