— Его милостью ты такая красавица? — спросил Мир просто потому что должен был спросить. И голос его был ровным.
Огняна посмотрела в ответ вполне красноречиво, и душегуб, привыкший взглядами заменять целые предложения, её понял.
Решетовская наконец-то глянула на табурет с вещами, платье заметила, лицом посветлела. Соколович сам то платье взял, натянуть помог. Огняна рукава застегнула, полотенце с края ванной подняла, волосы промокнула. Посмотрела вокруг растеряно. Выходить она была не готова, и, судя по снеди на табурете, этого от неё пока и не ждали. В ванной было жарко и влажно, а ещё надёжно. Здесь был Мирослав, и за него можно было держаться. На его твердый взгляд можно было опереться. Но и рассказать ему все придется, потому что же спросит. А она не готова ни лгать, ни юлить. Да и глазам таким солги, попробуй.
Надзорщик от неё отошёл, кивком на тарелки-чашки указал, мол, выбирай. Огня чай взяла, на подставленный табурет села. Осторожно откинулась на стену назад, спину устраивая. Мир свой табурет напротив Огняны поставил, сел, волосы растрепавшиеся за спину откинул. Он вопросы к ней давно в голове перебирал, ещё как Решетовскую на полу перед дверью увидел. Думал, формулировал. Порядок выстраивал — от срочного и важного к пустякам. Кто её знает, где Огняна сломается. Если все по порядку спрашивать, можно до сути и не добраться. Девчонка сейчас — что мак на ветру. Тронь неосторожно — осыпается.
— Что за машина, из которой прыгала? — спросил он самое опасное и потому важное.
Решетовская чай глотнула, кружку ладонями обняла. Отвечать надобно, деться некуда. Имеет право надзорщик, обязан даже. И она обязана.
Питье горячее да сладкое силы дало. Не много, да уж что есть.
— Как от Елисея бежала, меня подобрал один… — начала она, а сама от глаз внимательных лицо прятала, заплакать боялась. — Из его машины и прыгала. Меня потом подобрали… Рыбаки в форме. До дому довезли.
Сказала, выдохнула долго. Ещё чаю глотнула, шоколад у надзорщика из рук взяла. Елисей тоже всегда говорил — человека накормить нужно. Голод — плохой союзник. Нет, она не будет сейчас думать о Елисее. И о том, что ночью произошло. И том, как ей жить теперь, со всем этим — и без него.
Мирослав кивнул. Хороший расклад по всему выходит, стало быть, ни с кем они не дрались, и главный злодей этого ярмарочного представления всё-таки Глинский. Вернее, его дурость.
Огня допила чай. Болела и ныла спина. Влажные волосы промочили платье на плечах. Саднила рука. Ей нужно было поставить какую-то точку и начать новый отсчёт, но — не сегодня. Не сейчас. Мир протянул ей ещё шоколад. Смотрел, как вгрызается белыми зубами в плитку. Давал ей выдыхать между вопросами, себя держать. А держала она все лучше, сидела все ровнее, глядела смелее. А то ведь жалкое до этого было зрелище — испуганная насмерть душегубка.
— Как ты от него сбежала?
Огняна поперхнулась шоколадом, ладонью рот утерла, да краской алой залилась. Мир бровью не повел. Ну, в общем, понятно было, что Глинский своё возьмёт, не в бабки же они ночью играли. Решетовская и воспользовалась, ещё бы. Но, выходит, по своей воле с ним поехала? А что ж вернулась? Огняна становилась всё краснее, и Мирослав хмыкнул.
— Опоила ли чем? — уточнил он вопрос, сжалившись над девочкой.
Огняна головой мотнула сильно, лицо опустила. Потом вдруг шоколад выронила, ладонь к лицу дернула — кровь из носу остановить попыталась. Соколович полотенце ей подал, аптечку снова открыл, отщипнул кусочек ваты. Огняна вату у него взяла, нос заткнула и ладонью прикрыла. Лицо ей разбил тот водитель — она не готова была драться в машине, не понимала, не умела, и потому пришлось пропустить удар, чтобы показаться бессознательной и бежать.
— Сколько туда ехать? — продолжал Мир, и простые его вопросы уводили её всё дальше от смущения, все ближе к спокойствию, насколько оно вообще было бы неё сейчас возможно.
— Часов шесть, — прогнусавила она. — Это если без приключений. Я назад добиралась дольше, наверное.
— Во сколько ты вышла?
— В одиннадцать.
Мир на часы посмотрел, прикинул.
— Крепко спит?
Огняна кивнула осторожно, о носе своем памятуя. К чему Соколович клонит?
— Он придёт за тобой, — уверенно сказал Мирослав и постучал пальцами по давно нерабочей раковине.
Огня глаза на него вскинула испуганные, молящие. Стало быть, не прав он? Не бежали голубки из высокого терема казенного?
— Ты не по своей воле с ним пошла? — уточнил душегуб.
Огняна головой покачала, поднялась. Не думать о Елисее. Совсем не думать. Шоколад оброненный на полу нашла, в мусорку под раковиной выбросила. Исподнее, что на бортике ванной лежало, в полотенце завернула. У нее новая жизнь теперь. Не так, чтобы совсем новая — старая, но только без надежды на Елисея. Не думать о Елисее. К ванной шагнула, руки от крови вымыла. Может, ей и вовсе завтра скажут, что помилована. И все закончится. И она вернётся к… Не думать о Елисее. К зеркалу сходила, ватку вынула, прошло вроде. Промыла осторожно, ватку в ведро снесла. Нет, не может она сейчас думать о том, как жить станет. Не думать о Елисее. К зеркалу вернулась — на себя смотреть. Не думать о нем!