— Елисей, уходи, — прозвучало вдруг у Мирослава за спиной. Решетовская, бледная, ровная, с мокрыми волосами, рассыпавшимися по плечам, прошла вперёд, стала рядом с Миром, на полшага сзади. Не сводила смятенных глаз со взбешенного Елисея, но говорила твердо. Чтобы он ни на мгновение не засомневался в её решении. — Добром прошу, уходи и не возвращайся. Я не пойду с тобой.
Глаза наставника сделались совсем дикими. Смотрел на Огняну — и не видел её. Плевать, на все плевать. Если нужно будет убрать с дороги Мира — он уберет.
Елисей не выдержал, бросился к Огне, но та проворно шагнула за спину надзорщика и уцепилась руками в его предплечье, без слов прося защиты. Кто их знает, этих двоих. Может, Соколович всё-таки не против сейчас от занозы в виде Огняны избавиться.
Мирослав глянул на эту цепкую сильную руку, на остановившегося в замешательстве Елисея. Глинский готов сейчас с пути не то что Соколовича, князя снести, а перед девицей своей — поди ж ты, запинается. Но только напасть второй раз он наставнику не даст. Всё на этом.
— Пойдем-ка, друг мой ситный, выйдем, — рыкнул Мирослав и вытолкал Елисея из квартиры. Тот, неверящими больными глазами глядя на решительную Огняну, стоящую рядом с Ясной посреди коридора, поддался, дал себя вывести на лестничную клетку и даже пропустил первый удар.
У Мирослава кулаки чесались слишком давно, чтобы он мог и хотел себя сдерживать. Надзиратель бил в полную силу, даже не замечая, что Елисей только уворачивается, когда может, а бить в ответ не спешит. Вытирает кулаком кровь, сочащуюся из разбитой брови, сказать что-то пытается. Только Соколович не слушал. Он и так терпел слишком уж долго. И всё помнил.
— Мир, не дури! — крикнул Елисей, не выдержал, нырнул под руку Миру и ловко ударил товарища под дых. — Её убьют! Её вытаскивать надо! Мир, да остановись ты! Убьют её, понимаешь?
Кто бы его слушал. Соколович был душегубом справным, обладал медвежьей мощью и ловкостью рыси, и победить его было непросто. Елисей, не такой коренастый и сильный, выигрывал лишь в одном — большей гибкости и более тонком умении, и потому ему оставалось только избегать захватов Мирослава, из которых — Глинский это знал — выхода уже не было.
Да и бить ему Мира было не за что и незачем. А вот поговорить — ой как нужно. Потому Елисей кружил, уворачивался, ставил блоки и бил в ответ скользящим ударом — тем, что вреда не приносит, лишь отводит кулак противника в сторону. И этим злил Соколовича ещё больше.
— Мир, да остановись же ты!
Никакого толку. Мирослав его слышать не желал — ему как раз было, за что бить. За ложь. За подставы. За воровство. За страх Мирославов — что Яся умерла. За неосторожно оставленный выученной душегубке боевой нож. За смерть этой самой маленькой душегубки. А не смог бы воскресить? Тризну бы уже справляли! Девчонка же совсем! Поймали бы её — повесили!
Елисей отпрыгнул от очередного удара — в сторону на несколько ступенек вверх — на спину Соколовичу, как раз едва удержавшемуся руками за перила, чтобы не улететь по лестнице вниз. Повалить товарища на грязную заплеваную лестничную клетку. Двумя руками сразу — подмышки Миру, руки в замок и надзорщику на затылок, под длинными, по-душегубски заплетенными волосами. Прижать так, чтобы заорал. Из такого захвата существует лишь один возможный выход, и он даст Елисею достаточно времени.
Мирослав сделал единственное возможное — приподнялся, насколько мог, ухватил согнутые в локтях руки Елисея и сильно, со звериным рыком прижал к себе. Чувствуя, как безжалостно быстро немеют руки, Глинский заговорил сквозь сцепленные от напряжения зубы, быстро и четко:
— Отпусти её, Мир, Живой прошу. Её убьют, в любой момент убьют. Я очень хочу верить, что ты не имеешь к этому отношения. Потому отпусти. Дай нам уйти.
Елисей разжал занемевшие руки, отпрыгнул от рвущегося из захвата Соколовича. Ему нужно было несколько секунд, чтобы восстановить кровоток в кистях, но Мир ему их не дал.
Мирослав поднялся, развернулся на месте, чтобы быть лицом к лицу с кружащим вокруг него Елисеем, больше и не думающим бить. Мотнул головой, бросился в атаку и — пробил. Угодил Елисею в голову, да так сильно, что наставник не устоял на ногах, рухнул без сознания на лестничную клетку. Мир навалился, ударил ещё раз, и ещё.
Кровавая пелена спала с глаз надзорщика в тот момент, когда он наклонился над Елисеем и занес кулак для последнего удара. Соколович отшатнулся, посмотрел на свои руки в крови и свежих ссадинах, за рубашку на груди схватился. Надо же, как его Глинский довел. Давно ни у кого так не выходило.