Мир подышал, отряхнулся. Нашарил в кармане рацию, которую так и не отдал товарищам, включил.
— Вить, прием, — прорычал он в приемник. Разговаривать нормально надзорщик все ещё не мог.
— Здоров, — прохрипело в ответ с помехами. — Только не говори, что девка твоя опять сбежала.
— Организуй мне машину к дому, будь другом. И наручники не забудь. С меня причитается.
Всю дорогу до заброшенного завода Елисей молчал, кровь с губ рукавом утирал. Его кинули полулёжа на заднее сидение, рядом с лысым полицейским в форме, Мирослав сел вперёд. С тремя, из которых один душегуб, а двое вооружены, закованный в наручники наставник не справится. Оставалось молчать и ждать.
— Мир, а, Мир, — весело интересовался лысый. — У тебя патлы длинные, у… товарища твоего по службе, — он особенно насмешливо выделил эту формулировку и покосился на избитого Глинского, — тож не короткие. Что ж это за служба всё-таки, а? Мы с пацанами все головы сломали, где так ходить можно.
— Пусть твои пацаны голову над другим ломают, — беззлобно буркнул Соколович.
Лысый захохотал и откинулся на сидении. Злющий Мирослав развлекал его неимоверно. Машину знатно тряхнуло на ухабе.
— Да найду я того живчика, и дружков его, — пообещал лысый. — Рано или поздно выползет, куда денется. Ожившая твоя опознать сможет?
Елисей напрягся, Мирослава плечо глазами побуравил, но Соколович не обернулся.
— Трепло ты, Вить, — сказал надзорщик недовольно. Поискал по карманам сигареты, не нашел, просить не стал.
— Обижаешь, — развел руками полицейский, но и не думал обижаться. — Был бы треплом, не шел бы ты ко мне каждый раз. Но всё равно спрошу. Ты хоть на этом заводе не мочить собрался… товарища по службе? А то это ж явно не местный нарик, тут рыть заставят. Обломно под конец года висяками обрастать.
Мирослав фыркнул — больно надо руки марать. Витя же на Елисея покосился — реакцию проверял. А то кто их знает, этих длинноволосых ребят с какими-то непонятными корочками и колечками на пальцах, повидал он таких товарищей за пять лет-то, что здесь служит.
— Можешь через полчаса прийти и проверить, — предложил Соколович. — Я друзей не подставляю.
Это был камень в огород Елисея, и наставник принял его с усмешкой. Говори, Мирослав, что хочешь, только Огняну защити. На тебя одна надежда.
Протащив полуживого Глинского через Колодец, Мирослав бросил Елисея в придорожную пыль недалеко от столицы. Он нарочно выбрал этот Колодец — чтобы раненому божедурью добираться было ближе с одной стороны, и чтобы не светить княжича в таком виде в казармах — с другой. Из кармана наставника показалась красивая бутылочка в медном плетении. Мирослав наклонился, флакон вынул, головой покачал, да и в карман себе сунул. Зоряна Ростиславовна пусть разбирается. Глядишь, и правда мертвая вода.
Елисей тяжело закашлялся, перевернулся на бок, выплюнул кровь на мелкие острые камни.
— Я не знаю, может, это ты должен её убить, или нет, но знай. Если с ней хоть что-нибудь случится, я уничтожу тебя и Полянскую твою, — тяжело предупредил Глинский, пытаясь встать и помогая себе руками. Про Полянскую он наугад, конечно, сказал, но всё на то указывало — и прилет Мира в первые же дни с требованием что-то сделать с буйной душегубкой, и назначение его в каземат к дочери Полянских как раз тогда, когда её перевели на новое место. И всё же, не был Елисей уверен до конца. И потому добавил:
— Помни, Мирослав Финистович, что я всё о тебе знаю.
Мир сплюнул, но от искушения ударить ещё разок отказался. Стоял, ждал, слушал. Ему сейчас было наплевать на любые просьбы Глинского, на его угрозы и обещания — слишком зол был. Но Решетовскую он оставлять не собирался. И за Яську страшно было — где планируют убить одного, там может достаться и другому. И особо тому, который отродясь всех спасает.
— Говори, что знаешь.
Это были первые слова, которые Мир сказал Глинскому после коммуналки. Елисей сел на землю, тяжело оперся на опалубку Колодца. Лицо окровавленное к товарищу закинул:
— Если я не сделаю одно очень поганое дело, её убьют.
Мирослав молчал, слушал.
— А дело то много жизней стоит, Мир.
Соколович руки на груди сложил, ботинком камушки на дороге пнул. Значит, не подкупить ради Решетовской никого. Во что-то особливо мерзкое Глинский сам влез и девчонку втащил. Надо было добить дурака, пока в груди клокотало, ей-свет. Всем бы легче было.
Мир с тоской подумал, что придется объяснить княжичу, что он сотворил. Словами объяснить, а не кулаками.