— Их отслеживают. По снам, — обронил он наконец. — Ты бы её сегодня же вечером из петли вынимал.
Елисей посмотрел на Мирослава такими глазами, что тот на мгновение даже глухую ярость свою растерял.
— Защити её, — попросил Елисей разбитыми губами. — Что хочешь проси, только защити её, пока я выход найду. А не найду — меня убьют, она не нужна им станет.
«От тебя, от тебя её надо было защищать», — подумал Соколович, но промолчал. Зло на Елисея смотрел, все удивлялся, что ж ему свезло так — побратима такого заиметь. Ударился оземь и взмыл ввысь. Что-то крикнул по-птичьи, и прямо из воздуха вокруг него соткался десяток гарцуков. Покружив с ними несколько минут, орлан улетел в столицу. Один из гарцуков, нечто среднее между орлом и сипухой, напротив, спикировал вниз, приземлился на землю возле Елисея, который сидел, опершись спиной на опалубку Колодца, и тяжело дышал, держа голову руками. Гарцук начал таять в воздухе, являя вместо себя нечеткую фигуру, получеловеческую-полуптичью. У этого полупрозрачного существа был длинный нос, похожий на клюв, круглые глаза с вертикальным зрачками и впалые щеки. Руки длинные, с когтями на тончайших пальцах, бесформенная одежда мало отличалась от перьев.
— Не ходи сюда больше, — не то каркнул, не то сказал гарцук резким приказным тоном. — Прав он, нельзя тебя пускать. Ни в один Колодец больше не ходи, не пустим — ни с камнем, ни без. Через неделю сундуки твои принесем, так и быть. Плату за то не забудь!
Гарцук снова стал плотной осязаемой птицей, осуждающе крикнул и взмыл в воздух.
Соколович появился у дома с казематом через два часа после полуночи. Стукнул в окно неприметной машины, в которой курил лысый Витя, сказал два слова, пожал руку. Машина фыркнула, темным вонючим облачком плюнула и уехала. Мирослав поправил на плечах здоровенный вещевой мешок и пошел по лестнице, внимательно все окна, двери и щели оглядывая.
В каземат зашел тихо, лишний раз поблагодарив Зоряну за то, что та двери смазывает. Первое что увидел — окно распахнутое. Чертыхнулся про себя, вспомнив Ясино: "Окно тебе откроем". Что ждала — приятно. Что в окно это мог влезть кто ни попадя — страшно.
Защелкнул раму на древний шпингалет. Посмотрел на своих девчонок — в порядке. Огня тихая под зельем, ей еще дня на три хватит. Зоряна спит, на Ясину койку руку закинув. Рыжая тоже одной рукой к подруге тянется, другой — к окну. Бледная, даже в мареве ночном видно.
— По-р-р-р-ядок, служивый. — очень тихо пророкотал Воробей, и Мирослав невольно вздрогнул. Попугай сидел на карнизе, черт знает зачем прибитом над дверью, прятался в тени лохматого клубка проводов. Увидеть птицу было невозможно, если не приглядываться. Молодец, Воробей, соображает. И как он подслушивать-то все умудряется?
Мирослав так же бесшумно вышел, закрыл дверь. Прошел по коридору в дальний угол, к соседней двери. Повернул ключ, зашел в комнату, ту, в которой не жил никто, и от которой стол был на кухне всегда свободный. Бросил мешок в угол, рухнул на матрас. Спать. Остальное завтра.
Елисей где-то в то же время добрался до своего терема в Синичанке, что около столицы. Толкнул дверь в сени, тяжело ввалился внутрь. Надо было к Владимире заглянуть, парочку бутыльков её чудесных выпить, да не хотелось Сейку будить — его названный сын в последнее время стал неважно спать, Володя совсем с ним измучилась. В конце концов, бывало Елисею Ивановичу и похуже, не подохнет. Да и дома что-то валялось на такой случай, помнится. Самобранка знать должна.
Наставник подул на ближайшую свечу, зажигая. Взял её вместе с подсвечником и побрел в библиотеку.
На длинной скамье у стены спала Есения. Она лежала на животе, в полном душегубском облачении, держа рукой лежащий на полу заряженный арбалет. Колчан со стрелами и наплечный мешок лежали тут же. Спала она крепко, хотя на твердой скамье, да ещё и на животе девице едва ли было удобно. Но она даже не пошевелилась — ни когда он вошёл со свечой, ни когда бесшумно сел за стол, застеленный самобранкой. На светлой ткани лежало два кольца — серебряное витое и золотая печатка. Елисей подумал немного и надел печатку на палец. Тихо постучал по столу.
— Елисей Иванович! — возмутилась самобранка шепотом. — Не буди девчонку, изувер!
— Найди мне зелья, что дома есть. Голова болит — сил нет, — тихо ответил душегуб. — И не надо мне говорить, что ты только снедь умеешь, я тебя прошу…
Есения проснулась, увидела его, арбалет из рук выпустила. Самобранка проглотила возмущение и затихла — искала. Елисей устроил локти на коленях, свесил ниже плеч голову в окровавленных волосах — держать её уже не было совершенно никакой мочи. Перед его глазами тут же очень близко оказалось лицо его бывшей юнки — Есения скатилась с лавки, оказалась у его ног, да так и осталась на полу. Села на колени перед наставником, заглянула испуганно в его избитое лицо, в свете единственной свечи выглядящее особенно страшно.