— Елисей Иванович, что с вами?! — заговорила она быстрым встревоженным шепотом. — Огняна? Что-то с Огней, да? Ну не молчите же вы! Кто вас так? Елисей Иванович!
Душегуб мотнул головой, не зная, что ответить этим испуганным зелёным глазам. Смотрел на пальцы, которые она к его ранам тянула, а коснуться не решалась. Живой, силой жизни, лечить Есения не могла. Хотя училась тому яростно, а, видно, мавковская кровь не давала.
И что ему делать? Сказать ей, что все нормально, лишь бы успокоилась? Угроза смерти, нависшая над Огняной, возможность новой войны для волшебного мира, государственные распри, промолчавший Мирослав и разбитая голова — это все входит в «нормально»?
— Живы все, — ответил Елисей и отвернулся, взял со стола соткавшиеся из воздуха пузырьки. На ещё полдюжины свечей подул — на те, что стояли на столе и в высоких напольных подсвечниках. Откупорил бутылек, выпил. Есения так и сидела у его ног, ожидая.
Подышав с закрытыми глазами, почувствовав, как легчает голове, Елисей посмотрел на душегубку у своих ног более осознанно. Нахмурился.
— Ты что здесь делаешь вообще?
Есения опустила глаза, губы в тонкую ниточку сжала. Покраснела даже. Руки в волосы спрятала. Готовилась, слова подбирала. Она всегда так. Две крови, лесной девы и древлянского княжича, сплелись в ней, да не смешались. И то одна верх брала, то другая. То хитроумная мавка всякого мужа очаровывала, то робкая ведьма слова подбирала. То гордая древлянка за арбалет хваталась, то душа леса умоляла зверя пожалеть.
— Вы простите меня, Елисей Иванович, — ответила тихо и покорно Есения, собравшись с духом. — Мне… Словом… Мне идти некуда было. В казармы мне нельзя, най… Нельзя, словом. Кошма где-то в болотах сгинула вместе с Пугом, носа не кажут. Мавки полукровку знать не хотят. Володи дома нет, терем заперт — у неё мать при смерти, помириться перед смертью жаждет, Вовка с Сейкой и уехали третьего дня. Она записку вам через скатерть оставила, а самобранка мне сказала, не серчайте… А я…
— Некуда идти, говоришь? — переспросил Елисей и понял, что ему не померещилось в неровном свете свечей. Душегуб наклонился, крепко и резко ухватил тонкое, как у любой мавки запястье в кожаном наруче. Есения испугалась, глазами ярко сверкнула, дернула руку, но куда там. Из-под наруча виднелся красный свежий синяк. Елисей дёрнул шнуровку, отвернул мягкую выделанную кожу. Так и есть, след от веревки. Ухватил вторую руку Есении, а та и не сопротивлялась уже, только лицо пылающее отвернула. Из-под наруча виднелась тоненькая кромка второго синяка. Елисей отбросил от себя руки душегубки, встал. Прошёлся по библиотеке, унимая злость.
— Путята? — рявкнул он.
— Отец… — едва слышно ответила ведьма и совсем низко голову склонила; растрёпанная красная коса почти вся на пол легла. Наруч на место подтянула, резко, зло как-то, зубами шнуровку затянула.
Елисей скривился яростно. Что он там обещал себе? Отбить Есению у древлян? Пусть теперь попробуют, отберут у него ещё и её.
— Здесь останешься. Комнату займешь, что после пира твоей была, — приказал наставник. — Будешь мне сестрою, никто тебе слова лихого сказать не посмеет.
Есения несмело кивнула, головы не поднимая, ладонью нос вытерла. Поблагодарила едва слышно.
— Как она, Елисей Иванович? — спросила, показав, наконец, лицо с несчастными мокрыми глазами.
Наставник прошел по библиотеке непривычной пружинящей походкой. Плечами пожал. Вспомнил, какой Огняна к нему из ванной вышла. Мокрая, горькая, со ссадиной на лице. Где это она так? Гордая, в решении своем уверенная. Что ему с того решения, если хоронить её придется? За Мира укрылась — Елисей едва не озверел.
Это теперь, когда к нему вернулась волшба вместе с уверенностью, он понимал, что на самом деле сделала Огняна. Не принимал, злился, и всё же понимал. Тогда, в коридоре коммуналки, — чувствовал только боль.
— Я вытащить её хотел, — признался Елисей после долгого молчания. На корешки книг смотрел, к Есении головы не поворачивал.
— Не получилось? — осторожно спросила Есения, подбирая под себя ноги в кожаных штанах. Кинжал у неё на поясе прошуршал по полу.
— И слава богам, что не получилось.
Полумавка замотала головой, не понимая, но наставник объяснять не стал. Пожал плечами, рассматривая неровные ряды книг. Вот бы маменька серчала, что не по росту, вот серчала бы.