— Мне Путята вилку поставил, и что делать — я не знаю, — суровый, не клонящий головы наставник на глазах у собственной душегубки становился непривычно отчаянным. — Совсем не знаю, Есень. Мне не пойти против всех древлян сразу, я не снесу их. Война будет. Игоря свергать, как хочет Путята, я тоже не буду, это тоже означает войну. Новой войны нам не выстоять.
Глинский вдруг подумал, что зря его Мирослав не добил. Лучше всем было бы. Так может, в том и есть выход? Не будет Глинского — не будет ничего. Так просто.
С этим следовало поспать ночь, утро вечера мудренее. Убрать всякие чувства, оставить холодный расчет. Правда ли он сможет так освободить Огняну и остановить войну? У Путяты только на Глинского всякая надежда, и это весьма похоже на выход.
У Елисея стали такие страшные глаза, когда он на Есению посмотрел, что она чутьем своим нечеловеческим, мавочьим, поняла его мысли. Глазами озлела, волосы будто живые круг головы зашевелились. Есения вскинулась, с косы тесьму кожаную потянула. Пламенем кудри по плечам пустила. Встала, выровнялась. Плавно, будто не шла, а по воздуху летела, к наставнику и воеводе своему подошла. Лесом зелёным от неё дохнуло. Из-под бровей соболиных глянула остро. Зашипела змеёй:
— Только попробуйте ещё раз об этом подумать, Елисей Иванович! Не вы будете — дядюшка найдет кого другого. Через год, десять, двадцать, но найдет и своего добьется. А Огняна одна останется.
Елисей уголком губ дёрнул. Не велика беда. Найдет его мавка того, кто её любить и беречь будет, а не под сверх-вышку подводить. Это ему она — свет в окошке. А он ей…
Есения взвилась кошкой, в лице злобная стала, жестокая. В куртку его кожаную пальцами тонкими вцепилась.
— Я клянусь вам, Елисей Иванович, матерью покойной клянусь! Задумаете себя погубить — я Огняну сама за вами следом отправлю. Не будет в вашей смерти смысла, так и знайте. Не повезло княжичем родиться? Не повезло, что все войско за вами одним пойдет? Потерпите. Поборете. Мне тоже не повезло — у меня в роду одни мавки да убийцы. Хотите правду? Хотите?!
На глазах Есении дрожали злые слезы.
— Хотите знать, за что вот это? — она рванула наруч — показать синяк, да шнуровка сидела плотно. — За то, что подслушивала. А знаете, что узнала, знаете? Что Глинских, Ивана Ярополковича да Любославу Глебовну, не враги убили. А кто, знаете?! Знаете?! Вольга Микулич, славный древлянский княжич!!! — заорала Есения, рванула из-за пояса кинжал и бросила в стену с такой силой, что он вошёл в твердое выстоянное дерево до середины клинка. Душегубка завыла по-бабьи и снова опустилась на пол, обнимая себя и рыдая.
Елисей на красные волосы, что по полу текли и будто своей жизнью жили, глянул. К стене подошёл, не с первого раза нож вытащил. Провел пальцем по следу в древесине, подул — тот и пропал.
— Знаю я всё, — сказал наставник, присев на корточках перед полуведьмой и протягивая ей нож рукоятью вперёд. — Тебе говорить не хотел.
— Прогоните? — спросила, глотая слезы, душегубка, не давая вою своему наружу ещё раз вырваться.
— Дура ты, Есенька, — улыбнулся Елисей грустно. — Сказал же — сестрой мне будешь. Не отдам тебя ни Вольге, ни Путяте. Придумаем что-то.
Душегубка на полу голову подняла, лицо зло и резко двумя руками вытерла, носом шмыгнула.
— Вот что, Елисей Иванович. Древлян вы не снесете, вам никто не позволит, — сказала она, поднимаясь. Глаза её уже просохли, будто на ветру весеннем, и сияли истинным вдохновением, пусть и горьким каким-то. Мавки на выдумки были большие мастерицы, и Есения унаследовала от матери это со всех сторон замечательное умение. — И войной мы все сыты по горло, вы правы. Но можно снести Правь.
Конец первой части
Часть 2. Глава 1. Обычаи
Утро после того дня, когда Огняна вернулась в каземат, выдалось тихим. Ясна с Зорей на работу выйти не рискнули — сказались больными. Обеим пообещали вычесть из зарплат все прогулы последних дней, и обе радостно отмахнулись — да ради Живы, делайте, что хотите. Не до вас. Впереди — выходные, на койке — полуживая душегубка. Голоса не слышно, движения не видно. В потолок смотрит, в глазах — печаль, что у того сирина. Её никто не трогал особо, отдышаться давали. Только спрашивали иногда что-то и удивлялись — Решетовская отвечала. Не глазами зыркала, не хамила, не дерзила. Просто говорила, неохоту свою, коль и была — не показывала. Слабо, правда, отвечала, тихо. Улыбалась грустно, но — диво какое — улыбалась. Впрочем, ведьмы и сами понимали — не до разговоров Огняне свет Елизаровне. Ей бы дышать научиться.
Она и училась. Дышать, мыслить, жить без Елисея. Не думать о нём и о том, как он там. Выходило у неё скверно. Глаза закрывала — и его лицо видела. Тогда, у камина. Когда шаг к ней сделать боялся. Всё спрашивал взглядом — уверена? Всё держал себя, отступить ей давая. Она ни за что бы не отступила. И не потому даже, что вероломство тогда задумала.