— Какой дружины девица?
Душегуб насмешливо задрал бровь. Огня сморщилась, сообразила, смех тихий подавила, рукой махнула. Зоря на неё с подозрением посмотрела, карандаши с ручками от себя отодвинула. Она вообще не слишком часто слышала, чтобы душегубка смеялась, а уж в таком состоянии — и подавно не ожидала. Мирослав не шевелился, молчал, ждал.
— Не то. Простите, — улыбнулась Огняна, и такая в тот миг радостная сквозь печаль свою непроницаемую сделалась, что Зоряна на всякий случай и тетрадку отодвинула. Бес их поймёт, душегубов этих. Чего это Соколович от Решетовской хочет-то? Да ещё такого, что она будто живой воды выпила. К слову, а не помешало бы — совсем девица сникла за сутки.
Решетовская тем временем с кровати встала, споткнулась немного, платье измятое расправила. Спину избитую с трудом выровняла. Лицо двумя руками быстро протерла, горькие складки расправляя. Подумала, будто что-то в голове местами меняя. На надзорщика глазами теплыми посмотрела. Спросила, теперь — как могла серьезно и торжественно:
— А согласна ли девица красна?
Мирослав нетерпеливо плечом повел. Дескать, откуда я-то знаю? Решетовская аж улыбаться перестала, головой качнула осуждающе — и он ещё сомневаться надумал?
— Так ты, друг любезный, Мирослав Игоревич, — заговорила она медово, глазами на душегуба насмешливо стрельнула, — ступай, да стрелу на двор… эп… в каземат пусти. Коль подымет ту стрелу голубка твоя ясная, коль не обидишь братство душегубское подарками, так и быть — отдадим тебе девицу.
— Так он, что ли, свататься пришел? — поняла, наконец, старшая ведьма.
Огняна к старшей повернулась, закивала ласково. Душегуб моргнул. Лешак прищурилась злобно. Потешаться надумал, птица-перевёртыш? Сами, мол, догадайтесь? Хотя, чего уж там, Решетовская сходу поняла всё — вон как чужому счастью радуется. Душегубское племя, крапивное семя. Одного поля ягоды.
— Вообще-то, явиться после захода солнца полагается, чтоб не сглазил никто ненароком, — заворчала Зоря. — И зачем тебе швабра, Мирослав Игоревич? Вика, кстати, по той, что ты переломал, все еще слезы льет — ей, что ли? А конь где, в красивой сбруе? У подъезда привязал? По нашим традициям гнедой должен быть, с седлом, шелком вышитым.
Мирослав воздух выдохнул. То ли фыркнул, то ли засмеялся.
— Как? — обиделась старшая. — Даже без коня? А сыр нарезанный?! Или хлеб? Или что там у вас, душегубов, положено? И что за рубашка такая синяя, почему не красная? А конфеты где? А подарки?
Мир глазами сверкнул, положил две котомки на стол перед Зоряной, одну, чуть побольше и тяжелее, — вложил в руки Решетовской. Огняна, всё ещё страшно бледная, но светло-радостная, будто сестру замуж выдаёт, а не соседку по постылому каземату, котомку на кровать положила, рядом села, за тесемки слабыми руками потянула, от синяков потревоженных поморщилась. Полагалось так, всё рассмотреть. Зоря на неё глянула, примеру последовала. И возмутилась немедленно:
— Мою Ясеньку, солнышко мое радостное, девочку мою ненаглядную, ласточку мою быстрокрылую, и всего лишь за три коробки конфет? В своем ли вы уме, друг мой любезный, Мирослав Игоревич? Да конфеты даже без орехов!
— Ж-ж-ж-мот! Уж-жа-а-а-а-сный! — припечатал Воробей и быстренько в грудину к скелету нырнул. Подальше от ведьмака, который в наличии чувства юмора никогда заподозрен не был.
Соколович кивнул, будто готов к тому был. Огня на него глянула и поняла — потешается душегуб бессовестный. И хорошо ей, тепло стало. Как масло едва согретое по сердцу потекло. Будто в дружину вернулась. Будто дома. До войны в девичьи терема четыре раза сваты приходили. К девицам, что в возраст вошли, а обучение не закончили. Тогда Елисей, над юнцами посмеиваясь, сам ответ держал. И на Огняну за все четыре раза однажды только глянул. Да так, что у неё сердце зашлось.
Что-то правильное, человеческое было в этом душегубском молчаливом сватовстве к Ясне Владимировне. То, что убитой позавчера Огняне Елизаровне по зарез сейчас нужно было. Счастье — и плевать, что не для себя. Чужое тоже сгодится. В войну всё общим было. Вот она, первая её ниточка. Слабая совсем, но Решетовской сгодится. Что угодно, только не назад, туда, где небо смыкается.