На самом верху в котомке лежал пузырек живой воды. Огняна на Мирослава посмотрела, кивка дождалась. Открыла, понюхала, признала — да и выпила весь, не задумываясь. Выдохнула, глаза закрыла, на стену откинулась. Почувствовала, как руки силой наливаются. Страх отступает. Впереди светлеет и дышится легко-легко. Может, и простит её Елисей. Она бы простила. Она бы всё ему простила. Что угодно. О смерти своей от его руки — даже и не задумалась ни разу. Он ведь тоже — на разрыв любит. Простит.
Мирослав меж тем, глазами горя смешливо, протянул Зоряне еще две котомки. В одной обнаружились грамоты какие-то старинные, в другой — пачка кофе и пакеты с орехами и сушеными ягодами. Лешак перекинула сверток с черносливом Решетовской, сунула в рот финик, пожевала, помолчала, грамоты полистала, пока Огня сладости из своей котомки вынимала. Решетовская улыбку прятала — не годится смеяться в такой момент. Конфеты вынимала — с медом. Ей вчера кто-то такие обещал. Коврижки. Медовуха. Ягоды сахарные, леденцы на палочке. Сыр овечий. Грибы сушеные. Из дому.
Огне не до улыбок стало. Это Зоряне Ростиславовне Мир притащил всё местное, с бумажками красивыми. А ей — то, от чего сердце трепещет. Может, у Лешак от грамот тех тоже трепещет, ей неведомо, но к душегубке Соколович сразу ключ нашёл. Впрочем, кто бы сомневался. Она тоже его с самого начала понимала. Огняна, преломив тоску по дому тихой улыбкой, сунула ладонь глубже в котомку, где под бесконечными свертками со снедью было что-то ещё, потяжелее. Нащупала и обмерла. На Мирослава испуганно посмотрела, но он не замечал — на Зоряну поглядывал выжидающе.
Лешак бумаги отложила бережно, на истуканом стоявшего перед ними Соколовича поглядела. Пальцами злорадно потарабанила. Наконец, протянула, прищурившись:
— Я подумаю.
И в третий раз кивнул душегуб, сунул руку в карман, достал красивую бутылочку в медном плетении. Протянул старшей ведьме, в уголке правого глаза у него три морщинки показались. Мотнул головой на тополь за окном, потом на Огню. Дескать подарочек от вчерашнего гостя, который в окна лазит и к девице этой бледной отношение имеет. Зоряна вылетела из-за стола как волк, за которым охотники гонятся. Руки к горлу прижала, на Соколовича посмотрела такими глазами, будто он ей помилование принес и бумаги на резной хрустальный терем. Мирослав снова кивнул — да, тебе. Бери.
Старшая бутылочку взяла, к груди прижала, лицом засияла. Рукой махнула:
— Забирайте! На кухне ваша драгоценная.
Душегуб губы сжал, посмеялся про себя — за вкусные конфеты Ясеньку не отдам, а за воду, от глотка которой человек помрет — забирайте! Кто ведьм этих поймет, вот кто?
— Будешь пробовать — не на себе, смилуйся, — сказал негромко. На Огню посмотрел, глаза добрые прикрыл и голову одновременно наклонил — мол, ничего такого, не выдумывай, просто подарок, даром, что особый. Решетовская голову склонила, выдыхая. Стало быть — позже разговор будет.
Мир из кармана пачку корма птичьего достал, в клетку Воробью положил. Швабру взял и вышел.
Огняна на Зоряну покосилась, что осторожно содержимое флакончика нюхала. Хорошо, что живая вода сверху всех подарков лежала, это надзиратель правильно придумал. Особенно, если учесть, что на дне припрятал. Вынула из котомки то, что в ладони сжимала — нож боевой в плоских кожаных ножнах. С ремнями мягкими — под локтем носить. Мягкая кожа, хорошая. Под курткой теплой и не видно будет, можно до самого пояса ножны спустить, можно на поясе носить. И клинок — чудо какое. В ладонь сам ложится, как прилипает. Не обошелся кузнец без волшбы редкой, ох, не обошелся. Огняна на палец нож взяла, равновесие проверила. Метнуть захотела — аж дух забрало, но вовремя на Зоряну посмотрела. Плечами пожала — сама, мол, не понимаю. Елисеев подарок Мирослав Игоревич отнял, поди ж ты. А тут сам приволок оружие, да ещё какое.
Зоря на нож посмотрела, на дверь запертую. Потом на душегубку. Флакончик, что в руках держала, в тумбочку сунула, и всем, что там было, задвинула, чтобы не увидал никто. С кровати встала.
— Вот что, семя крапивное, — сказала она Огняне задумчиво. — Переодевайся, пойдём гулять, что ли.
Решетовская кивнула, нож отложила, надевать при Лешак побоялась, хотя подумалось — надо бы. Не стал бы Соколович так просто дарить ей оружие. С кровати поднялась, глазами поискала, куда бы спрятать сокровище, когда её Зорины слова догнали:
— Нет. Это надень.
Мирослав тем временем прислонил швабру к Викиной двери и стал так, чтоб ему было сразу видно, кто из кухни выходит. Под спиной стену чувствовал и слушал, как на кухне Яся разводит в разные стороны Вику и Семицветика. Кажется, в этот раз ругались из-за каких-то труб. Серьезно так ругались, чуть не до кулаков. Мир не слушал особенно. Сварливые они бабы, вечно найдут из-за чего поссориться.