— Они с Миром искали тебя той ночью, Витя говорил, что на праздник к ней не успел. Может, куклу или машинку какую-нибудь? Мирослав, сколько лет девочке?
— Пять, — Соколович достал из кармана пачку денег, положил на стол. Сам на койку Ясину сел, взял печенье. Очень внимательно рассматривал стену, будто все трещины на потертых обоях считал.
— Разберемся, — кивнула Зоря, задумчиво деньги рассматривая, но к ним не притрагиваясь. — Это наше отделение? На третьем углу которое? Пойдем, семя крапивное, в магазин, мороженое по дороге купим.
У самой двери Огняна, загривком чуя неладное, обернулась. Ясна Воробью что-то шептала, а Мирослав прямо на Огняну смотрел. И вдруг очень быстро, очень коротко глаза вверх поднял, по потолку взглядом пробежал и одновременно указательным пальцем в том же направлении по воздуху черкнул. У душегубов то означало — смотри по сторонам, могут быть стрелки и засады. Огня в ответ моргнула и указательным пальцем к правому углу губ коротко прижалась — поняла, молчать буду. И за порог шагнула как раз в тот момент, когда Ясна к Мирославу повернулась. И душегуб к рыжей потянулся. Доцеловать, дообнимать, додышать.
Яся на койке повернулась, и, как раньше, задела Мирослава локтем по ребрам. Он хмыкнул и ее себе на грудь перекинул, тоже как раньше. Подумал, что скучал по ней ужасно все это время. Дико скучал. И телом, и глазами, и губами. Ему всегда теперь нужно знать будет, что она тут, рядом, что руку протяни - и он по ее плечам пальцами пройдется, губами виски погладит. И она откликнется. Яська всегда к нему прикасалась нежно, держалась за него крепко, смотрела глазами шальными, веселыми. И всегда целовала так, что мысли плохие улетучивались.
Они лежали на ее койке под тем мехом знакомо-ласковым. Воробья Семицветик к себе забрала, для вдохновения. Сказала, будет новую картину писать. Ясина койка Мирославу не понравилась — скрипит, качается, проседает. Только и то хорошо, что узкая. Он так и сказал: ужасная это кровать, чудо мое рыжее. Рыжее чудо зевнуло и ответило: подумаешь! Новую купим. Заработаем и купим. Набросило на плечи его синюю рубашку и босиком в ванну потопало.
Когда Ясна вернулась, Мирослав со шкафом обнимался. Обхватил его двумя руками, поднял, шагнул спиной вперед. Раз шагнул, второй, потом повернулся вокруг себя и на пол мебель опустил. Теперь порог переступаешь — только и виден, что шкаф, причем не дверьми, откуда надзиратель в каземат выходит, а торцом. А дверьми шкаф смотрит теперь на стену казематовскую. А в той стене еще одна дверь — узкая, высокая. Мир за ручку подергал — открылась. Кусок зеленых обоев мелькнул и мешок здоровенный, вещевой, на пол брошенный. За дверью оказался ещё один вход в ту комнату, что все время пустовала. Там был второй каземат, временно пустующий.
Яся сложила руки ладонями в умилении, захлопала глазами, прошептала, захлебываясь хохотом:
— Мирослав Игоревич! Да никак ты нам отдельный тюремный каземат обустроил? Знаешь, сколько такие комнаты в этом городе стоят, и как за них расплачиваются? Двадцать лет банку кредиты отдают, всю зарплату в месяц! И то, если зарплата хорошая. За счастье это коммунальное — узкое, полутемное, когда в купальню очередь с вечера занимать, а к плите — с утра! И вечно кто-то в двери грюкает, а за стеной воет!
Соколович усмехнулся, поманил рыжую к двери. За талию взял, как в коридоре, поднял, перенес и через этот порог, да на землю не опустил. Яся руки на плечи ему положила, поцеловала и ласково сказала:
— Ты меня теперь через каждый порог будешь переносить?
Мирослав нахмурился с удивлением. Какие-то вопросы вы странные задаёте, Ясна Владимировна, что не понятно-то? Но ответил, только прежде плечом повел.
— Обычай наш.
— Ваш? — уточнила рыжая, его ногами за пояс обхватывая. За шею обняла сильнее, пальцы в волосы запустила и головой завертела, комнату оглядывая. У окна — стол обычный, у двери - шкаф волшебный, на полу — матрас широкий с тоненьким одеялом. У стены — вещевой мешок. Здоровенный мешок, даже на взгляд увесистый. Значит, надолго здесь, значит, случилось что-то. Рыжая улыбнулась, переспросила весело:
— Какой ваш?
— Невесту. Через порог. И вообще, когда несут живую-здоровую — за пояс берут. Как равную. — Мир, не спуская ведьму с рук, прошелся по комнате, подошел к окну. У того окна Ясна в занавеску и вцепилась.
— Кого?!
Соколович глянул на рыжую чуть ли не с возмущением.
— Ясь! Рубашка, коса, подарки! Обычай! Чему вас учили в тех подземельях? Только ненашинским обычаям, что ли?
— Красивая рубашка, — медленно кивнула она, — и коса была красивая. Подарков, правда, что-то не припомню. Ваша, значит, душегубская? Мир, но постой, ты что? Нельзя тебе с осужденной!