— Можно.
Он сгрузил ведьму на матрас. Задумчиво оглядел с ног до головы — его рубашка на ней мятая, ее шея его поцелуями изукрашена, ее ноги босые в его одело завернуты. Прищурился, и кивнул — все правильно. Как и должно быть. Снова сказал:
— Можно, Ясь.
И рядом на матрас рухнул, на себя Ясю потянул.
— Нам все можно.
И в поцелуй, как в омут, нырнул. И нескоро вынырнул.
— Откуда? — спросил Мир позже, руки её рассматривая.
На Ясиной руке, у локтя с внутренней стороны, то густо, то бледно краснели следы от ожогов, давних и свежих. Некоторых совсем видно не было уже. Полукругом и несколько точек в ряд. Полянская дернула руку, засмеялась.
— Вот охота тебе, Мирослав Игоревич, вопросы задавать. Целовал бы меня лучше.
Ведьмак поцеловал. Раз, второй, пятый. От виска к шее, от шеи к отметинам. Захватил в пригоршню ее волосы, повернул голову к себе, чтоб в глаза посмотреть.
— Подарок на обручение хочешь?
Рыжая гневно ресницами захлопала:
— А ты, что, надеялся на мне выгадать?
Мирослав кивнул очень серьезно. Хотел, радость моя, хотел. Знаю, что именно ты попросишь. Увы, не получилось.
— И я хочу. Мне в подарок расскажешь?
Яська поперхнулась, закашлялась, не зная, смеяться или плакать. Повела пальцами ему по плечам легонько. Вот она расскажет, а он снова окаменеет.
— Мир, в подарок хорошие вещи просят. Красивые. Или вкусные.
— Или важные, — продолжил он.
Ведьма перекатилась ему на грудь, обняла, в подбородок поцеловала. Ни за что б не сказала, но вечер скоро, хуже, если сам увидит. Нашла твердый Мирославовский взгляд и сказала спокойно, как будто хлеба предложила.
— Из снов наших любимых выводить всех по-разному нужно. Меня последние два раза Зоря воском из свечки поливала. Чтоб проснулась быстрее.
Соколович развернул тонкую белую руку к глазам. Провел пальцами по точкам.
— Это не воск, Ясь. Это вилка.
— Главное, что не вилы, — отмахнулась рыжая. — Мы ведьмы непривередливые. Что под руку попалось, то в ход идет. Обычно ложка конечно, но в тот раз мы их на кухне бросили.
Яся сквозь ресницы вгляделась ему в лицо очень пристало — не оледенел бы, как обычно. Да нет, ничего, только щека дернулась. Рыжая тут же на матрасе села, голые колени к шее подтянула и весело сообщила:
— Мир, я два подарка хочу!
— Два так два, — очень спокойно ответил ведьмак, стену разглядывая.
Хорошая стена, зеленая. Изрисована листиками какими-то. Последние два или три раза, когда он смотрел с тополя, как Ясе показывают, так и не понял, что Зоряна делала. Старшая спиной к окну стояла, а на свечи не обратил внимания — Яся их с работы носит чуть ли не сумками, иногда они в каземате всю ночь горят, а иногда неделями их не зажигают. Душегуб одной рукой на стене трещину на обоях пригладил, второй Ясины волосы снова зацепил. По волосам ее тоже скучал. Теплые, мягкие, до пояса. Руки, стало быть, начали теперь прижигать. Что ж, умно. Лучше, наверное, чем ножом резать. Повернул к себе Ясино лицо, поцеловал губы, подмигнул без улыбки. Повторил:
— Два так два.
Тотчас же встал, о пол ударился, в орлана перекинулся. У Яси глаза костерками засияли, губы задрожали. Надо же! Она его о таком и просить не решалась, как ни интересно ей было посмотреть. Даже не спрашивала, в какую птицу он перекидывается, раз не хочет — пусть не говорит, его секреты. Протянула руку, погладила орлана по голове. Да, те самые перышки, коричневые, мягкие. Ясна засмеялась, скрывая радость и смущение. Еще раз по голове погладила.
— И почему мне кажется, видела я птицу похожую здесь у нас. Летала. Приметная такая, потому я и заметила.
Протянула руку, орлан на нее примостился. Тяжеленный, едва удержала. Ясна глазами посверкала насмешливо и протянула как девочка капризная.
— Мир, я три подарка хочу!
Орлан оземь ударился, Соколовичем обернулся и засмеялся:
— Что тебе третьим, горе мое рыжее?
— Третьим — чтобы ты Зоре рассказал и показал, как оборачиваешься. Она ж сразу догадалась, после того пера, что ты оставил. Представь только, как ее любопытство это ученое мучает! Вторым — хочу, чтоб ты надзорщика моего бывшего не трогал.
Про надзорщика Яся заговорила неожиданно жестко. На колени на матрасе встала, но не так как просят, а словно приказывать собралась. Мирослав удивился — не было у нее раньше такого. Из одежды — только волосы, на грудь перекинутые, а чувство — словно рядом княжна в парадном платье со ставами. Говорит — и уже не речка журчит, а водопад о камни бьется.
— Не тронь его, Мир, видела я, как ты тогда окаменел весь. Он из ваших же, душегубовский. На войне досталось ему, люто досталось. С головой не все в порядке. За это не бьют, а лечат. Его из надзорщиков убрали уже, мне твой стол сказал, пока ты Огняну искал. Сидит в какой-то комнате, грамоты переписывает. Не тронь его.