— Елисей тоже меня о ней спрашивал. Мы оставили её старухам в Карповке. Говорили потом, что выходили и домой отправили калекой.
Решетовская скривилась, будто плакать собралась, но сдержалась. Не знала — радоваться ли? Наверное, все-таки радоваться. Живая ведь! Но калеки бывают разные, и не каждому дома рады. Не каждому. Потом глаза на надзорщика вскинула. Ещё шаг сделала, пакеты под ногами зашуршали. И спросила тихо, глядя на душегуба во все глаза, влажные от проступивших слёз:
— И Китеж-град твой?
И тут случилось то, что случиться с Мирославом, казалось, не могло никогда. Он улыбнулся. Прямо как настоящий человек — губами. О Китеж-граде, о тьме тьмущей волшебных зверей, что там укрылись, говорили в войну много. И что, как всякие волшебные, несговорчивые звери были, прятаться не желали, а славный воевода Мирослав Игоревич уговорил их всех. Теперь-то понятно, почему — он и сам наполовину перевертыш. Твари его за своего принимали. Ну потому что уговаривать Соколович явно не умел.
Огняна улыбнулась ему, нос тыльной стороной ладони вытерла, топорик у Мирослава взяла, лезвие по привычке попробовала. Глаза опустила. И не спросила, как он в надзорщиках после всего оказался. Не смогла.
— Стало быть, вы с Елисеем — побратимы, — сказала едва слышно.
— Стало быть, — согласился легко Мир и присел, подтянул к себе первую рыбину. Холодную до ужаса — в холодильнике ночь пробыла. Топорик на нож сменил. Чертов Глинский.
Эта девчонка, маленькая душегубка его побратима, отданная ему под опеку, вдруг, в самый неожиданный момент, будто и нечаянно, к Мирославу в самую душу пробралась, врасплох застала. В то заветное, о чем ему среди надзорщиков и поговорить-то не с кем было, будто жизнь вдохнула, из-под завалов вынула и к груди прижала трепетно.
— Он принес тогда в дружину весть о Китеж-граде, — рассказала Огняна, опускаясь на колени рядом со своей досточкой. На корточки не смогла — спина болела. — Страшно тобой гордился.
Три морщинки образовались у правого глаза Мирослава, но Огня того не видела. Только ощущала, как третья ниточка потянулась — от Мирослава к ней. Крепкая ниточка. Родная. И спросила, даже рискуя своим вопросом оборвать эту нитку к лешим:
— Мир, а… как он?
Соколович на ведьму зыркнул, на рыбу ножом показал. Он этого вопроса с утра ждал, в глазах её читал, но выдержка у Решетовской была отменная.
— Чисть, время идёт, — ответил ровно. — Жив твой Глинский, здоров. Вляпался по самые уши.
Вляпался? Во что? Огняна нож опустила, на Мирослава посмотрела. Но тот затвердевшую за ночь чешую ожесточенно чистил, и пояснять ничего не спешил. Значит — не знал. Не будет Соколович Огняну за здорово живешь молчанием мучить. Не говорит — стало быть, говорить нечего. Чешуя летела, а Огняна понимала — Соколович злится за что-то на наставника. Когда про Карповку рассказывал — Елисеем кликал. А тут — «твой Глинский». Да только что же такое с Елисеем приключилось, что Огняне теперь с ножом ходить надобно? Что же с тобой случилось, сокол мой ясный? Как помочь тебе? Решетовская дыхание выровняла, уточнила:
— Поэтому нож и портупея? — и как ни в чем не бывало подтянула к себе вторую холодную рыбу и тупой кухонный нож.
— Мгм.
— Расскажи, — попросила Огня, глядя на сбитые костяшки на руках Соколовича, — о Елисее.
Мир вздохнул — лучше бы она о себе переживала. Княжич-то выплывет. А она — не обязательно. Посмотрел на душегубку недовольно, чешую с ножа пальцем снял. Нож отложил, топорик в руке попробовал. Замахнулся и рыбе голову со всей дури отрубил — даже, казалось, окна в коммуналке зазвенели. Огняна быстренько свою рыбину перевернула, нож в чешую вогнала. Чешуя весело летела во все стороны и цеплялась на одежду. Руки мёрзли. Решетовская ждала рассказа, да сживалась с мыслью, что к её приговору добавилась ещё и угроза, только неясная пока. Странное дело, но это придавало сил. Он умела жить, когда нужно было сражаться. Это пугало, и Решетовская поклялась себе — обязательно научиться жить иначе. Когда всё это закончится.
— Всего не знаю, — Соколович перетянул рыбу на досточку поудобнее, ножом принялся надрезы делать. Заговорил — много, да слова будто из штольни добывая:
— Сказал тебя защитить. Если он что-то там не сделает, тебя убьют. Запас времени есть, пока он трепыхается, но бережёного Жива бережёт.
Огняна не дышала, слушала. И потянулась к Елисею не то что нитка — тесьма целая. «Сказал защитить». Стало быть — он всё ещё с ней, о ней и для неё. После её вероломства и предательства. С ней! И Огня улыбнулась сама себе тихой, новой улыбкой, от которой Соколович глаза закатил. Ничему её жизнь не учит. Впрочем, его, пожалуй, тоже.