— Прости, Огняна Елизаровна, лучшая душегубка из дружины Елисея Ивановича, — серьезно ответил Мирослав. И добавил ласково:
— Значит, ты все-таки его юнкой была.
Огняна кивнула, Мир усмехнулся. Елисей, бес бы тебя побрал, Иванович. Выбрал себе отроковицу лихую, да избаловал напрочь. Но хорошо выбрал, спору нет. Под стать себе, черту безумному.
— Война пришла, когда мне семнадцать было, — Решетовская кивнула и пошла мыть руки. — Три четверти отвоевала, четверть в плену была. Вот и весь сказ.
Мир глянул на напряжённую спину душегубки, голову на миг закинул. Девчонки. Яська всего на три года Огни старше, да нежнее на порядок. И хорошо, что в дружине не была, хорошо, что войне в глаза не смотрела. Соколович еще тогда узнавал — толмачи, те, которые, как Яся, все два года войны на вес золота были, — там и о ядах со змеями договаривались и пауков за информацией к ненашим отправляли. В бой не ходили, в плену не бывали, крови не видали. И хорошо. И слава богам.
Огняна вдруг крутнулась к Соколовичу, глазами в лицо его вцепилась.
— Мир, а ты привык? — спросила требовательно.
Он бровь выгнул вопросительно.
— К жизни мирной? — объяснилась душегубка нетерпеливо.
Соколович посмотрел на свою подопечную, плечом дернул, головой медленно покачал.
— Каждую ночь арбалет под койкой ищу, — признался горько и снова улыбнулся — виновато и печально.
— И я, — сникла Огня. — Я ж не знаю совсем. Как оно — жить после войны. Как оно, Мир?
Соколович нахмурился. Нашла, кого спрашивать. Ему-то откуда знать!
— Не знаю. Я победу часа два отмечал. А потом всё закончилось.
Она посмотрела на него непонимающе, только Мирослав ответить не смог. Посмотрел в коридор, откуда доносилась Яськина речь — журчание речки, Огня теперь совершенно отчётливо в этом уверена была. Решетовская тоже зачем-то в пустой коридор посмотрела, потом на душегуба, лицом затвердевшего, и ничего больше не спрашивала.
Ясна заглянула на кухню только когда душегубы рыбу уже порубили, по кастрюлям-духовкам распихали, и теперь кухню от чешуи отмывали. Рыжая поставила на стол два стакана с лимонадом, задумчиво на обоих посмотрела, Мирославу подмигнула и спросила, класть ли в салат сельдерей. Соколович на лимонад посмотрел, к раковине пошел, руки мыть. В ту же минуту на кухню вплыла, выпадая из платья с глубочайшим декольте, Марина в кудрях и румянах. Закатила глаза, замахала ресницами:
— О, Мирослав Игоревич, приятно вас видеть, часто вы теперь нас навещаете!
Полянская вздохнула, закатила глаза. Взяла со стола сковородку и на ногу взвизгнувшей Марине бросила. Смущенно развела руками:
— Ну, надо же, Мариш! Как нехорошо получилось. И ведь счастье, что не чугунная, а то знаешь, давно купить хочу. Чтоб побольше и потяжелее. Представь, упала бы такая на ногу. Синяк тут же!
— У самой вон, вся шея в синяках! — огрызнулась Марина, явно собираясь что-то еще сказать, но в этот момент Мир полотенце, что руки вытирал, бросил, к Ясе шагнул, а на Марину так глянул, что соседка из кухни пропала. Надзорщик посмотрел на рыжую устало-насмешливо, мол — что творишь? Спиной к себе повернул, в висок поцеловал, толкнул легонько — иди, тут люди заняты. Рыжая хмыкнула и послушно ушла. Вернулась, переспросила про сельдерей. Соколович скривился, кинул в Полянскую полотенцем. Та поймала. Ушла. Вернулась. Тоже швырнула в него полотенцем, но уже чистым и новым. Снова ушла. Вернулась. Из карманов конфеты достала, рядом со стаканами положила. Опять ушла. На этот раз действительно.
Соколович, ни бровью не дрогнув, оторвал, наконец, глаза от коридора, где металась его Ясенька драгоценная, выпил свой лимонад, пододвинул конфету Огне. Показал знаком — попробуй, вкусно. В кастрюлю с ухой зелень закинул и огонь выключил.
Готовить с душегубом оказалось проще и, что важно, — значительно быстрее, нежели с девками. Он с мясорубками не возился, каждый хребет отдельно в муку не макал, про соус не заикался. Сгрузил одну порезанную рыбью тушу в духовку, сметаной полил, зеленью посыпал, дверцу закрыл. Вторую в пакеты распихал, отнес в каземат в морозилку. Овощи в две руки они вообще за пять минут начистили-нарезали. У душегубского котла обычно по парам и стряпали. Когда мало человек — двое стараются, когда целая дружина — и шесть могут. Привычная работа, привычно пополам разделенная. Огня всего раз порезалась и раз обожглась. Соколович ей пластырей целую пачку из кармана вытащил, слова не сказал.
Пока Огняна последние тарелки осторожно домывала, Мир упорно ножи точил и на Яськины банки с вареньем смотрел.