Волхв отряхнул с пальцев почти погасший и так и не определившийся огонёк и скривился, глядя на обвиняемую. Девятнадцать лет, пятнадцать трупов, ни грамма совести. Волхв посмотрел на свои ладони, сделал быстрое движение пальцами, и костерок зажёгся вновь, по-прежнему жёлтый. Это был третий раз за сегодняшнее заседание. Глава магического Трибунала кивнул писарчуку:
— Зачитывай приговор. На третий раз Дух не может не определиться.
— Душегубица Огняна Елизаровна Решетовская обвиняется в ослушании приказу и убийствах жителей деревни Стрижовки. Послухи поведали нам…
Солнечный луч, протолкнувшийся в зашторенное окно, озолотил копья стражников, замерших у расписанных яркими узорами стен, посеребрил их кольчуги, сверкнул на гарде короткого меча и пополз дальше по залу Трибунала. Огняна прикрыла глаза — совсем недавно она сама носила такую же кольчужную рубашку. Надежную, удобную, приятно холодившую плечи через сорочку. Она носила её в благословенное время братства и силы, проклятое время войны, до самого сердца потрясшей огромный мир нашей. С тех пор, как с неё, лучшей душегубки из отряда Елисея Ивановича, витязи содрали кольчугу, прошел почти год, почти двенадцать месяцев, ровно пятьдесят седьмиц.
Год назад, аккурат после войны, она, освобожденная из плена ненашей, входила в столицу победителем. Ждала своей славы и встречи с давно утерянными друзьями. Тогда едва отошедшая от войны столица встретила Огняну Решетовскую всепоглощающим солнечным светом, шуршанием сосновых веток, разложенных вдоль мостовой, и одуряющим запахом гирлянд лилейника, развешенных от избы к избе, и бесконечными цепями костров, священного пламени, которого не было в их мире бесконечную сотню седьмиц. По улицам бегали стайки ряженых детей и нарядно разодетых в кумачовый цвет девиц, смеялись и куда-то спешили даже почтенные матроны и вечно кислые старые девы — вековухи. Город жил одной радостью, одной мыслью — закончилась, наконец-то закончилась свирепая война, затянувшаяся на два невозможных года. Через главные ворота входили дружины победителей, и живыми потоками то и дело протекали на улицу-две впереди от Огняны — она никак не могла вовремя добраться до них, а идти быстро на израненных ногах не выходило. Воинов встречали такими громкими криками, что слышно было за десятки улиц. Город взрывался радостными приветствиями то там, то здесь. Победителям бросали цветы и еловые ветки, символы победы и скорби по погибшим. Дружинники выхватывали из толпы смеющихся девиц и целовали им косы. Старики, давно растерявшие волшбу и силу, вытирали с тёплых морщинистых щёк слёзы. Таинственный и древний мир волшебных людей и существ, нашей, отвоевал свою свободу.
Огняна шла медленно, на сколько хватало сил, цепляя тонкими сафьяновыми сапожками сосновые ветки. Подставляла избитое лицо мягкому летнему солнцу и даже радовалась, когда его лучи чуть припекали свежие ещё раны. Кружилась голова. Где-то там, среди этих уставших победителей, был Елисей, а ещё Владимира и Есения, и много-много друзей, которые входят в город вот прямо сейчас, или, может, вошли вчера или позавчера, или даже придут завтра. Она обязательно найдёт их и займёт своё место в славной дружине, и всё станет совсем хорошо. Она вылечит руку, которая висит, подвязанная к шее кушаком, и саму шею, и распухшее от синяков лицо перестанет ныть. Выздоровеет, отрастит отрезанные как придётся волосы, и девятнадцатилетнюю Огняну Решетовскую снова можно будет признать с первого взгляда. Хотя Елисей, наверное, и такую её узнает.
Хотелось есть. И прилечь. И ещё булку, свежую, горячую булку с хрустящей коркой. Непременно белую — она за войну наелась серого хлеба, а в плену и чёрным не баловали. И еще очень, очень хотелось, чтобы вот сейчас наставник увидел её, оставил своё место во главе дружины, выхватил из толпы избитую, измученную месяцами плена Огняну, и…
Голова закружилась сильнее. Ещё одна дружина прошла совсем близко, в двух кварталах от неё. Звуки далёкого праздника: смех, звон бубнов и колокольчиков, песни и крики, — притягивали Решетовскую так сильно, что она даже не подумала, что первым делом хорошо бы заглянуть в лечебницу или хотя бы трактир. Ускорила шаг, чтобы нагнать ликующую толпу, игнорируя гул, которым отдавался в голове каждый торопливый шаг. Ведьма ворвалась в первые ряды встречающих, вдохнула звенящий радостью воздух. Вот она — победа, вот такая она на вкус!
— Душегубка Решетовская Огняна Елизаровна? — спросил сзади равнодушный голос, и тяжёлая ладонь опустилась на ноющее плечо больной руки.