Глава 5. Правила
Огняна со злостью села на провисшей до пола кровати. А и ладно! А и не такое бывало! Подумаешь, невидаль какая — на кухню сходить! Решетовская гордо расправила плечи, повела подбородком, встала и вышла, хлопнув дверью. Подумаешь, кухня! Она города брала, что, до кухни не дойдет?
Солнце в ржавой клетке все ещё горело, на полу валялись метлы и щетки на длинных ручках, а странные белые коробки теперь гудели, мигая красно-зелеными огоньками. Ещё появились решетки на ножках, увешанные мокрыми кофтами и кружавчатым исподним, пахло острым, свежим и одновременно душным. Душегубка по привычке принялась считать — десять шагов, удар коленом о колченогий шкаф, скрип третьей половицы справа, за две ладони от порога и вот, она — кухня. Там, на столе, были пироги.
— Твою ж… за ногу!.. — жизнерадостно приветствовал естествоиспытательницу густой мужской голос.
Высокий худой мужчина в очках, жилетке, обрезанных штанах и плетеных сандалиях, как у джинов, присев на корточки, гладил белый короб, похожий на те, которые подвывали в коридоре. Огняна замерла, глядя как мужик упрашивает коробку. Даяны в кухне больше не было, и это даже обрадовало душегубку. По крайней мере, до стола можно будет добраться.
— Солнце-зайка-птичка-рыбка-хвостик, — очкастый позыркивал на печку как Чудо-Юдо на Калинов мост, где его поджидал Иван с мечом, — а давай ты, мать собаки и сестра гадюки, перестанешь гаснуть, тухнуть, перегорать или что ты там делаешь? Давай ты подогреешь мне эту чёртову картошку!
Душа ведьмы радостно порхнула. Подогреет! Этот странный короб — печка! У них есть печка! Волшебная! Та, которая умеет разговаривать и улыбаться! Та, которая и пирожки испечет, и кашу сварит, и от Бабы-Яги спрячет, если попросить хорошенько. Огня такую видела всего однажды, в войну, да и то — неисправную.
— Твоего ж кощея рогатого за ногу! — очкастый пнул коробку ногой и резко распрямился, приложившись гладко причесанной головой о распахнутую дверцу навесного шкафа. — М-м-м-м!!! Кто только тебя конструировал, зараза ты газовая!
Огня резко выдохнула, зажав рот ладонью. Волшебной печки нет, Кощея нет, кстати, рогов у Кощея тоже нет! И нашей нет. Этот прилизанный, судя по всему — очередной сосед по каземату. Шикарно ругается. Интересно, он какое-то отношение имеет к стряпухе? Кто вообще здесь живёт — один большой род или разные ненаши, за какие-то грехи сосланные в волшебную тюрьму? Или для них это — не тюрьма?..
— Теофил! — истошный вопль в коридоре заставил подпрыгнуть.
Душегубица завертела головой, боясь снова наступить на рыжего кота. Того пушистого и вредного звали Теофил, она точно запомнила! Но кота не было, зато рядом с Решетовской раскачивалось на носочках красотка, почище змеи Скарапеи. Когда та в девку обращалась, само собой. Скарапея вообще злобная была, как голодный барсук. И памятливая, годами вспоминала, если кто у нее с куста малину съест. Хотя, ты ж змея, к чему тебе малина? Нет же — станет рядом, кулаки сожмет и раскачивается на пятках, глазами прожигает. Вот как эта девчонка сейчас. Тонкая, звонкая, глаза черные, кожа белая, волосы до пояса — красота неземная! И кулаки размером капустный кочан каждый. Огня вжалась в стену, но на неё не обратили никакого внимания. Красотка, размахивая кулаками, подступала к очкастому, возмущённо повизгивая:
— Теофил! Снова мое масло брал? Снова? А кто полотенце трогал? Да твоим куревом несёт, будто тут тараканов травили! Да я тебе все, что от бороды осталось, повыщиплю, чтобы знал, как свет мой включать в ванной! И что Светка в тебе нашла только, вечно все тыришь, тыришь, словно в правительстве работаешь!
— В правительстве не работают, Марочка, в правительстве сидят, — тёзка рыжего кота аккуратно вынул из подмышки воинственно настроенной брюнетки початую бутылку, — давай на сегодня все, а завтра коктейльчик забацаем? Я сока в магазине стырю, томатного. Хочешь?
Решив, что слушать дальше ей не стоит, Огняна торопливо повернулась боком, шагнула раз, второй, вытянула руку, схватила со стола корзинку с пирогами. Прижала к груди (пусть будут с вишнями! Ну, или с рыбой!), развернулась и с размаху ткнулась лицом в грудь смуглого парня в белой куцей рубахе без рукавов, с рваной неприбранной бородой.
— Добрый-день-добрый-день, — буркнул смуглый, кивая и величаво прошествовал к окну, мимо очкастого и змеи, помахивая здоровенными ножницами. За ним не менее гордо топала ярко-лазурного цвета кошка с короткими ушами и приплюснутой мордой. Решетовская сочла за благо убраться с глаз двух мужчин и этой визгопряхи прочь. Сами разберутся. Свои в драку — чужие под лавки.
В коридоре уже было привычнее: вроде, и коробки гудели тише, и глаза к дырам привыкли. Только душегубица решила, что не так зол волколак, как о нем рассказывают, в уши ударил противный переливчатый звон.