— Я не отдам её, слышишь? Не сметь! Я её кровь родная, я! А эту… Эту я в глаза не видела, и Светозара её не знает, совсем не знает, как можно? Чужому человеку отдать ребенка, как можно?! — требовала с него Решетовская, будто забрать у неё Светозару и отдать бабушке по отцу было решением Мира.
Душегубка пылала яростью и гневом, ей только секиры не хватало — головы сечь. Должно быть, в войну, одетая в кольчужную рубаху, с тесьмой в волосах и мечом в руках она производила страшное впечатление на ненашей, когда дружину на них вела.
— Сядь, — велел надзоршик.
Огняна глазами по комнате заметалась, на Мирославе взглядом остановилась, послушалась, на стул рухнула. От боли застонала коротко — все синяки да ссадины разом потревожила. Локти на стол поставила, лоб на ладони уронила, глаза закрыла.
— Надо что-то делать, — заговорила она быстро, но уже не так истово. — Я же её родная кровь, я же имею право не подписывать, не отдавать? Откуда я знаю, что она и правда Светозаре бабка? Я же могу? Могу?.. Чем она докажет, что она ей кровь родная, что сын её — отец Светозаре? А? Чем?!
Огняна посмотрела на надзорщика просительно. Мирослав вздохнул и мысленно помянул на чем свет стоит Глинского. Поднялся, взял с полки две чашки, поставил на стол. Чайником щёлкнул. Вышел из комнаты, на кухню зашёл, всех торчащих там соседей по очереди молча обойдя. Открыл ящик с наливками Зориными, взял бутылку не глядя, в каземат вернулся.
Огня все так и сидела, голову на руках держа. Смотрела, как Мирослав ей наливку в чашку льёт, а себе — чай делает. Спокойно, размеренно, и её мысли вслед за его движениями неторопливым невольно замедлялись. Это невольная волшба такая, что ли, у надзорщика? Елисей — тот невольно взглядом на свою сторону более слабых привлекать может. Много нужно силы, чтобы той волшбе противиться. У душегубов такая сила обычно есть, к ним лучших отбирают, а вот у простых воинов — далеко не всегда. Оттого Елисея целая рать слушаться может, оттого любят его даже те, кто не знает толком. За Огней шли, потому что костром горела так, что противостоять невозможно. За Елисеем — потому что его любили. Так и у Мирослава, что ли? Он двигается медленно, а ты за ним, как за иголкой? Его руки не спешат — и у тебя сердце замедляется. Огняна всё смотрела на Соколовича. Как банки закрывает и на место ставит. Как садится, чашку к ней толкает. Как смотрит внимательно. И внезапно для себя долго и шумно выдохнула.
— Пей, — приказал надзиратель.
Решетовская поморщилась, но глоток сделала. Оттолкнула чашку — гадость какая, надо же. В прошлый раз наливка сладкая была, а эта горчит, травами отдает, специями язык жжет.
— Ещё, — потребовал Соколович.
Решетовская посомневалась. На Мирослава посмотрела, взгляд его внимательный не выдержала, потянулась за чашкой. Глотнула ещё, закашлялась, схватила Мирославов горячущий чай, чтобы гадость эту запить. Наконец, успокоилась, продышала. И тогда Соколович потребовал самое страшное:
— Рассказывай.
Огняна понимала, что если она действительно хочет, чтобы Соколович ей помог, рассказать придется всё. Но это она не смогла даже Елисею поведать, а ему-то всё доверить можно было. О плене рассказала, от том, как все пытки пережила — рассказала. С гордостью даже. Она к тому времени все это много раз обдумала и пережила, и силу свою в этом нашла. Как же: в плен попала — и выжила. Под пытками была — и ни разу пощады не попросила. Пусть сны о том каждую ночь, пусть раны до сих пор болят, но это всё-таки воинская доблесть. Но Лада — это было о другом. Тогда, в их долгий разговор на съемной квартире, её задушили слезы, и Елисей не настаивал: не хочешь — не говори. Она очень хотела, но не смогла.
Теперь не хотела, но — удивительно — могла. Может быть, потому что позавчера в ванной именно Мир её за руку из бездны вывел. Может быть, потому что он не был Елисеем, и не хотел заполучить её сердце. Или потому что не был Елисеем, и ей не хотелось Миру сердце своё отдать навек? Огняна сделала глубокий вдох и очень медленно, долго выдохнула. Отпила наливки, слишком громко поставив чашку обратно на стол. Подумала, снова взяла в ладони чашку, чтобы хоть чем-нибудь занять руки. На Соколовича ещё раз посмотрела — тот за все время не менял ни позы, ни выражения лица, ни выражения глаз. Зажмурилась на несколько мгновений. Глаза открыла, за Мирославов взгляд ухватилась. И начала свой рассказ.
— В тот день Елисея ранили, — голос её был тих, так легче было его ровным держать. — Сильно ранили, и ещё снегом засыпало, нашли не сразу. Плох был, совсем. Второй воевода, Игорь Мстиславович, погиб. Многие тогда. Со вторыми петухами на нас напали. Все сонные были, все раненые. И я их в бой повела… Любомил Волкович подоспел, отбил нас, а я же вела — и оказалась впереди всех, меня от остальных и отрезали. Рана… — Огняна потерла толстовку на груди, и Мир понял, о какой ране идёт речь. Такую при кольчужной рубашке на теле можно получить только от конного — если меч сверху вниз идёт, под горловину кольчуги мимо шеи и вниз по груди. Чудом каким-то девчонке голову не отрубили. — Рана открылась, меня голыми руками и взяли.