— Сделала, — сказала Огня громко, горделиво даже как-то, улыбнулась сквозь гримасу боли на лице.
Страшная была в этот момент Решетовская, как Смерть страшная. Мир насторожился — теперь не только глаз с душегубки не сводил, но и в её сторону всем телом на стуле развернулся, ко всему готовый.
Огняна подняла руку, положила сведенную напряжением ладонь себе на гортань. Показала на две точки — быстрая и тихая смерть. Смерть без боли. Смерть-блаженство. Она убила свою сестру и её мужа, и носила это в себе до сих пор, не в силах ни с кем поделиться.
Безумие разливалось по лицу душегубки, гримаса на лице в улыбку перетекала, а рука на горле сжималась сильнее. Мирослав рванул с места, кружку с наливкой в последнюю секунду ухватил. Плеснул в лицо Огняне, кружку на землю бросил, душегубку за плечи ухватил. Тряхнул так, что у той зубы стукнули. Испуганная, тяжело хватающая воздух вместе с испаряющимся спиртом Решетовская казалась безумной — и была в тот момент безумной. Наливка попала в глаза, она завыла, потянулась руками к лицу, но сделала только хуже.
Мир ухватил её за шиворот, потащил из комнаты. В ванную втолкнул, благо, свободная была. Он не слишком был уверен, что не вломился бы, будь там кто-то внутри. Соколович поливал голову Решетовской холодной водой из душа, а сам дышал — глубоко, медленно. Зубы разжал через силу — челюсть занемела. Одной рукой Огню за шиворот держал, другой — душ над ней, а перед глазами ветки смородиновые видел. Тонкие, гибкие, с листьями засохшими. С некоторых пор Мирослав Игоревич разлюбил смородиновое варенье. Жуткое свойство имеет смородина с реки Смородины. Не даёт волшебному силой своей пользоваться. Не даёт перевёртышу в птицу оборотиться.
— Всё, — взмолилась через несколько минут Огняна, у которой зуб на зуб не попадал. — Всё, уже всё хорошо.
Она сама поспешила в комнату, наклоняясь вперёд, чтобы вода не натекла на одежду. Мир пошел следом, опустив голову. Его руки позорно дрожали.
В каземате Решетовская нашла полотенца: одним волосы вытерла, другим замотала, третье Миру дала — руки вытереть. Дрожь волнами била по телу душегубки, а толстовку они всё-таки намочили. Не глядя на надзорщика, Решетовская скинула мокрые вещи, на кровать бросила. В шкаф полезла — свитер нашла. Волосы другим полотенцем обернула. Подошла к глядящему в окно душегубу, не сказала ничего. Он отмер, к столу вернулся. Взял другую чашку, плеснул ещё наливки. На стол поставил, чтобы она не видела, как руки у него дрожат. Огня выпила, кружку на место вернула, полотенце с волос стянула и на плечах оставила. Наливка согрела, и дыхание её выровнялось.
— Лада Светозару тут же в хлеву в соломе спрятала, а в руки леденец большой дала, на сонном зелье, — продолжила Огняна негромко и медленно, садясь под теплую батарею сушить волосы. — Она его как медведь лапу — сосала и спала все время. Пятый день. Кошма потом еле выходила её… Я пояса с Лады и мужа её сняла, Светозару к себе за спину привязала. Так с ней за плечами и дозорным шеи ломала, и по лесу к утру до реки дошла. Всё шла и Кошму с Пугом, кикимору и лешего, тихонько звала. Они с филинами дружат, те бы передали. А не было филинов, и вообще никого не было. Река спасла нас. Я в лёд постучала, а нас русалки со злости чуть на дно не утащили. Любят они детей и девиц, демоницы. Но пожалели, холодные, нашли нам Пуга, часа за три. Нас снегом замело почти, а эти гадости водяные только хохотали. Пуг нас в землянку свою забрал, Кошму нашел. Так вдвоем они и выходили — сначала Светозару, её медведь косолапый месяц грел… А потом и меня, травами да волшбой — рана хоть и зажила, да кровь мне испортила…
Огняна замолчала. Они так и сидели какое-то время — Огня у батареи, Мир — за столом. Друг на друга не глядели, каждый о своем думая, каждый свое вспоминая. В какой-то момент Решетовская встала, наливки ещё выпила, обратно к батарее вернулась, волосы досушивать. Хорошо, что короткие.
— А дальше? — спросил Мирослав, когда хмельная Огняна под теплой батареей едва не уснула.
— Дальше? — Огняна удивлённо подняла голову, улыбнулась пьяно и лихо. Но рассказывала уже спокойно. — Я мелкую Кошме с Пугом оставила, пошла своих искать. Не дошла, на ненашей в лесу нарвалась. В первом плену кольчугу и наручи отобрали, волосы срезаны, вот они во мне душегубку и не признали. Я и имя другое всегда называла. Тогда уже прослышали об Огняне Решетовской, туго бы мне пришлось. Не убили, но наиздевались всласть. Моё счастье — Кошма мне не долечила рожу на руках, что подхватила на дне той чертовой телеги. Она травы с собой дала, а я как в плен попала, выбросила их. Расчёсывала нарочно, они и брезговали заразной.
Рожа в войну у многих была, девицы и не сводили, наоборот — друг с другом, бывало, делились красотой такой. На случай поражения и плена. Держали при помощи волшбы да трав небольшим пятнышком, а случись что — расчесывали.