Мир посмотрел на пустую бутылку, встал. Быстро принес с кухни новую. Маленькие какие-то бутылочки у Лешак. Нужно сказать, чтобы хоть на пять чарок было. Такое вспоминать — одной не хватит. Интересно, сколько бутылок понадобится Соколовичу, когда он рискнёт разворошить собственную память?
Когда Мир вернулся, Огняна ожидала его стоя. Не плакала, но лицо её было одновременно и лихим, и несчастным. Она посмотрела на бутылку в руках надзорщика, с которой он крышку скрутил, на стол бросил, а наливать никуда не стал. Мир шаг к ней сделал, а она в сторону шарахнулась — не подходи.
— Елисею сказали, что Решетовская в плену умерла, — сказала Огняна горько, когда нашла спиной стену. Руки на груди сложила, на сапоги свои глаза опустила. — Конечно, умерла, потому что это я её убила. Я! Он год мою могилу искал. Мне же можно ничего не показывать, Мирослав Игоревич, — Огняна взглядом острым комнату обвела, а на надзорщика не смотрела. — Я и так это каждую ночь смотрю. Как Елисей умирает и как Лада. Только одного я спасаю, а другую душу. И как меня вешают. Вынимают из петли, пока бьюсь, отдышаться дают и снова вешают. И как водой обливают на морозе. Тебя обливали когда-нибудь на морозе, а, Мирослав Игоревич? А ещё детям головы долой. А они по снегу катятся, а след красный. Ты видел такое? Ты же душегуб, Мирослав! Ты же все понимаешь. Ты же видел такое.
Соколович напротив стал, чтобы избегать не смогла больше. Глаза её мутные взглядом своим зацепил.
— Видел, — сказал, как убил.
Огняна моргнула, воздух сквозь зубы втянула. Зашептала, слезами давясь:
— А теперь представь, как шею дозорному сворачивать, когда у тебя за плечами ребенок спит?! Как думаешь теперь, отдам я ей Светозару? Я её, спящую, через лес с волками несла, ночью, в метель, из плена ненашинского! На берегу реки в сугробе телом своим грела, русалкам утащить не дала!
Огняна на Соколовича смотрела, успокаиваясь, но и силы теряя с каждым вдохом. К окну мимо него отошла, на подоконник руки опустила, оперлась на них тяжело. Её впервые в жизни не брал хмель. Мыслила до боли ясно. Чувствовала безжалостно остро. Всё разом — Елисей, плен, Светозара, Лада. Слышала, как Соколович в свой каземат ушел, почуяла, как потянуло оттуда сигаретным дымом.
Курить Огняна не умела, но в горьком этом дыме было что-то притягательное. Кошма любила трубку, и от нее пахло всегда горько, едко. Она и табак сама выращивала, сама по-особому вялила, сама же втихаря продавала. Елисей ругался, а кикимора смеялась.
Решетовская выровнялась, выгибая ушибленную спину чуть сильнее, чем следовало — так болело меньше. Лицо ладонями отерла, к двери в соседний каземат несколько шагов сделала. И обмерла на пороге.
Мирослав стоял у открытого окна. Одной рукой курил, другой сигареты на подоконнике крошил. Обе руки дрожали. И самого его, черного, страшного, трясло всего. Решетовская, не думая, к Миру бросилась. За плечо широкое ухватила, к себе воеводу рывком повернуть попыталась. Он не дался. Сигарету до фильтра докурил, на подоконник бросил, попытался ещё одну из пачки вынуть, а с руками не совладал.
— Мир! — потребовала Огняна враз севшим от дыма голосом.
Нет ответа.
— Мир!
Пачку, которую так и не победил, в кулаке смял.
— Мир, посмотри на меня! — попросила она совсем хрипло и в плечо ему намертво вцепилась.
Соколович голову опустил, несчастную пачку сигарет терзая.
— Мир, ты был в плену? — спросила так, что не ответить было нельзя.
Соколович повернул к Огняне лицо, и её окатило до самого сердца его болью.
Угадала.
Мир смотрел на неё, молча и жутко. Огняна из его жёстких рук вынула смятую картонку, на подоконник бросила. Всхлипнула. Глаза тыльной стороной ладони утерла.
— Ясна знает?
Душегуб головой покачал. Не может знать, он чужим именем назвался. Душегубы всегда чужим именем называются. Только он просчитался — кольцо Верви с пальца не снял, запамятовал.
Огняна Мирослава, внезапно послушного, к себе повернула. Лбом в его плечо окаменевшее ткнулась, руки его дрожащие ухватила, и голову чуть повернула и глаза на воеводу подняла.
— Знаешь что, Мирослав Игоревич? — спросила дрожаще, руки его напряжённые гладя. Так Ясна делала, она видела. Значит, помочь должно. — Пойдем со мной. Не помогут нам с тобой ни наливки, ни сигареты.
Два часа спустя два душегуба сидели на скамейке около спортивного городка, так полюбившегося Огняне. Мокрые, растрепанные, погасшие. Зато живые, и никого из них уже не трясло. Устали оба до чертей: четыре спарринга, не счесть сколько вёрст по району в самом быстром темпе, две сотни подтягиваний на двоих и с полсотни Огниных падений. Мирослав в ближайшем киоске сигареты купил, и курил уже третью. Решетовская — первую. Кашляла, кривилась, но от Соколовича, который отнять у нее сигарету пытался, только отмахивалась. Спина её болела нещадно, но что с того, если голова трезвой стала?