— Жар-птицу с выводком жду к вечеру, — Сивка хитро не по-лошадиному извернулась и копытом холку почесала.
— Нет, — ухо на стене медленно, но верно сворачивалось в трубочку.
— Объяснить нормально можешь? — возмутилась начальница и стукнула копытом так сильно, что разом перевернула десяток пергаментов.
— Не может, — донеслось очень вежливо с порога. — Слова забыл, как меня увидел.
Вещая каурка клацнула зубами и сложила передние копыта на полу. Подняла круп. Выровнялась. Фыркнула, тряхнув роскошной, до земли, гривой, с редкими косами, отливающими огненными всполохами. И на гостью свою уставилась.
Пришла все-таки. Если так долго выжидала, стало быть, за пазухой камней имеет на небольшой курган, под коим и намерена Сивку похоронить. Ох, говорила ж тебе, Славушка, выбирай девку с оглядкой! Лучше — сироту!
— Здравствуй, Остромировна, — недрогнувшим голосом поприветствовала бывшую подругу волшебная лошадка.
— И тебе не хворать, тварь копытная, — любезно кивнула Яга, просачиваясь в кабинет.
Сивка отбросила косы, перестукнула копытами. Она хорошо помнила эту манеру у Яги — ласковая, будто бы слегка недоуменная вежливость: чтоб на своем настоять, продавить, растерзать, а самой чистенькой остаться. У Полянской Сивка эту терпеливую ласку тоже разглядела, да вот узнала не сразу. Яга меж тем вышитый пояс поправила, повернулась и негромко велела в пустоту за спиной.
— Чаю с малиной, варенье из моркови и орешки кедровые.
— Как скажете, Яга Остромировна, — прошелестел из ниоткуда перепуганный Анчутка, да лесная ведьма уже и дверью хлопнула.
Бурка поморщилась. Вот и бери себе бывалых чертей в секретари, чтоб потом они перед врагом твоим ковром стелились. Ладно, не будем пока нагнетать. Воды с клюквой Анчутка начальнице и так принесет, напоминать не надобно.
Лесная ведьма прошлась по кабинету, провела рукой по дубовым стенам, хмыкнула на прозрачного стекла бочку в углу, где рыбки золотистые метались, скривилась на пальму в кадке, прыснула на Сивкины награды и грамоты, которые та любовно в рамках по стенам развесила. Каурка бровь заломила, но промолчала.
Когда-то они дружили. Навек. Потом рассорились. Навек. Потом обе, зная, что лгут, сделали вид, что у них мировая. И снова — навек. Веков столько не насчитаешь в этом мире, на скольких они клялись.
Поссорились они из-за того морока. О том, что каурка — дальняя родня Финистам, мало кто знал, а они не сказывали. Как и о своем обычае семейном — невест перед свадьбой испытывать, коль сомневались те хоть в себе, хоть в женихе, хоть в родне чьей.
Наслать морок — наука тонкая, филигранная, мужчина ни один ни разу не сподобился, тут женская рука нужна. Ну, или лошадиное копыто. Вот Сивку и обучили, а она уж сама решила не только невесту оморачивать, но и жениха тоже. Чтоб все честно было. Почти сто лет насылала тот морок и гордилась. Потому что важным считала. Потому что правильно это — перед семейной жизнью все свои страхи победить.
Сивка фрыкнула, на окне занавеска загорелась. Яга рукой махнула — потушила. Каурка снова копытами перестукнула. Когда уже скажет, с чем пришла, вот ведь порода молчаливая!
Зря каурка конечно, тогда проболталась Яге, что морочить умеет. Но что уж теперь, слабости у каждого бывают. Как лесная тогда кричала, как вопила! Да все кикиморы из болота повылезли на ее визг! Все доказывала, что нельзя, мол, в чужую жизнь лезть, что нельзя учить, не объясняя, что плевать на обычаи, если хоть одному-единственному от этих обычаев дурно станет! Каурка тогда так и не поняла — чего так разоряться-то было? Не тебя ж морочить станут! Сивка только родню испытывала, да невесту будущую. К чужим никогда с таким мороком не лезла, хоть бы и просили. Так Остромировна заразою всю жизнь была — тех не обидь, этим не солги, а прежде чем гадость какую сотворить — приди и скажи об том честно. Что забавно — сама так и делала. Приходила и предупреждала. Ей не верили, смеялись. Она плечами поводила и делала. Да так делала, что хоронить после уже и нечего было. Так что над Ягой быстро смеяться перестали, молва — сила страшная. Вперёд тебя бежит.
Обе, и Яга, и Сивка, пошли после обучения в дела государственные. Остромировна там чуток поутихла со своей правдой, хитрить да изворачиваться начала как все, но нет-нет, да и высунет голову. Но тоже по-умному теперь делала — замуж выходить повадилась. Пять раз вышла, пять раз без мужа осталась. Кто сгинул, кто к ненашам бежал. А она все обручальные кольца уменьшила слегка да в ухо прицепила — ходит, радуется.
А Сивка более всего работу свою любила. Обустроила терем тайный, сидела в притащенном невесть откуда кресле и золотые монеты собирала.