Мужи государственные — народ тоскливый: там — выпивка с мухоморами, тут — русалки с табаком, здесь — девки ненашинские и дурь заморская. А выглядеть молодцом и красавцем всем охота. И одеваться так, чтоб и скромно, и красиво, и дорого, и не ярко. Чтобы и лик, и весь образ мужу государственному приличествовали. Сивка в том знала толк. Просителю особой заботы нет: влез в правое ухо измятым бражником — из левого выпрыгнул добрым молодцем. И все довольны!
Яга подошла к окну, провела пальцем по подоконнику. На запястьях звякнули браслеты, коих Остромировна себе по десятку на каждую руку цепляла. Рубашка белая, юбка яркая — как солнце с лучами. И пояс камешками и гладью вышитый. Яга сама пояса себе вышивает. Больше ничего не умеет, ни шить, ни вязать, ни прясть. А вышивает — поди ж ты.
— Я к тебе с подарочком, солнце мое ясное, — разорилась, наконец, Яга.
— Не надо мне твоих подарочков, именины у меня весной, — насупилась каурка, хребтом чуя — вот сейчас гадость редкую лесная ей сделает.
— Этот тебе понравится, — усмехнулась лесная. — Пришла сказать, права ты с тем мороком оказалась. Выбрал твой Мирослав себе в невесты душегубицу.
Каурка повернулась так резко, что грива волной взлетела, а копыта друг от друга стукнули. Ресницами густыми хлопнула.
— Неужто правда? — выдохнула радостно. — Вот счастье-то! Эх, кабы Марьюшка дожила!
Яга очи горе подняла. Ну что за порода мерзкая! Сама ту Марьюшку на койку лекарскую уложила своим мороком, сама ей жизнь вдвое укоротила, а теперь сокрушается — не дожила, бедняжка!
— А ты не врешь, часом, подруженька заклятая? — Сивка темным облаком плюнула под ноги Яге. Пол дубовый потемнел, но выдержал. У Сивки заговор от огня ее и на тереме стоял, и на мебели, и на грамотах даже. На занавесках вот запамятовала — новые висели. А как иначе — рассердить каурку любой может! И что теперь — с домом из-за вспыльчивости своей прощаться?
— Зачем мне врать-то? — удивилась Яга, прядки рыжие со лба убирая.
— Морок с племянницы снять хитростью хочешь!
— Так я думала, срок истек. Марьюшка Финиста три года по лесам-горам в железных башмаках искала, хлебом чугунным закусывала.
— Это уже твоя родня постаралась! — искренне возмутилась каурка. — Невест у нас девять лет морочить положено, если сами морок поступком правильным снять не в состоянии! Так нет, Марье три бабы-Яги подсобили! Путь показали, яблочко с тарелочкой сунули, иголочку с ниточкой!
— Злобная у меня родня, — кивнула Остромировна, про срок в девять лет думая. — Увидали девчонку, что с ног валится, переночевать позвали, поужинать предложили, спать уложили. Звери, одно слово!
— Добро то ваше ей было без надобности! — надулась каурка. Рявкнула в ослиное ухо:
— Анчутка! Где чай с орехами?
Патлатый чертенок, по пояс человеку ростом, рыжий, рогатый и с пятачком появился в дверях. Пряча глаза, нырнул в кабинет начальницы, удерживая на коромысле два ведра, а на плече — белую скатерку. Постелил на пол, споро посуду расставил, ложечки разложил. Умоляюще глянул на Сивку — ну что тебе еще от меня, несчастного, надобно?
— Ладно, ступай, — кивнула каурка. — Свободен до завтра.
Рогатый засеменил к двери, но Сивка, понимая, что завтра его уже не увидит, огнем на прощание в спину дохнула. Хвост Анчутки запылал, рога сморщились, шерсть завоняла. Черт выскочил за дверь с проклятиями. Ничего, переживет! Будет знать, как за хозяйкой шпионить, как врагов привечать и медовуху воровать!
Каурка подошла к окну, вскинулась, зачем-то на нем запоры копытами золочёными проверила. Устало повернулась к Яге, которая спокойно разливала чай по кружкам.
— Мне меда побольше, — буркнула лошадка, глядя, как бывшая подруга сует ей в кружку всего одну ложечку.
— Обойдешься, — ощерилась баба Яга. — Фигуру береги, тебе самое время. Я вот давно хотела тебя спросить, чем тебе Марьюшка-то не угодила? Её зачем оморочила?
— Так она Финиста стыдилась! — всплеснула копытами лошадка, от стука с них искра сорвалась, — осуждения сестер своих, видите ли, боялась, ночью его в тайне принимала! А он потакал, сокол наш бесхарактерный!
— Что бесхарактерный, это точно, — кивнула Остромировна и лоб нахмурила. Ну что за мужик-то, в самом деле! Ночью без обетов к девице хаживал, а чуть грудью о ножи обрезался — так сразу обиделся и улетел за тридевять земель. Там еще и жениться умудрился! И пока Марья ноги в кровь растирала, пировал в своем резном хрустальном терему. Пировал с душой, надо думать, даже не заметил, как супружница законная ему булавки сонные в волосы сует. Ну да Жива с ним, с кем не бывает. Но потом! Что за глупость — разводиться на земле заграничной по обычаям русичей? Это у наших волшебных можно народ спрашивать: жена она мне или нет. А в тридевятом — грамоты, друг мой пернатый, грамоты! С печатями, согласием, подписями от послухов! Так нет же. Девицу в охапку — и был таков. Потом спохватился, да поздно. Жёнушка законная и руки в боки — какой тебе развод? А войну с тридевятым не хочешь, за оскорбление царевны? Князь тогда рыкнул на Финиста — не сметь с тридевятым из-за дурной бабы ссориться, политика — дело тонкое! Оно, царство, хоть великому князю вроде как и подчиняется, а всё-таки не совсем, то и дело воевать норовит, законы свои имеет, и всё как с чужими с остальными волшебными обращается. Так Марьюшка всю жизнь в полюбовницах и проходила.