Сивка копытом повела — кресло ещё одно от стены дубовой отскочило, к Яге само ножками засеменило. Кивнула на кресло:
— Рассказывай.
Лесная в кресло села, орешки к себе придвинула, бумаги на стол шлепнула, к каурке подтолкнула.
— Решетовская Огняна Елизаровна. Молодая, красивая, умелая. В войну отличилась. Героиня. Кстати! Лучшая душегубица дружины Елисея Ивановича.
— А что Елисея-то не видно? — вскинулась тут же вещая, бумаги вареньем заляпывая. — Объявился же вроде пару седьмиц назад — и снова не слыхать.
— Как не слыхать? — Яга на пятна сладкие глянула, чуть бровью дернула. — Бегает себе по столице, бледный, худой, суетливый. Прям с лица спал.
— Да, опала княжеская никого не красит, — согласилась лошадка, шебурша бумагами. Копытом стукнула, перевернула лист. Еще почитала, обиделась:
— Что ты мне преступницу подсовываешь? Да помню я этот суд, бересты вопли как будто их резали.
Яга зевок подавила, в рот пригоршню орешков кинула. Пожевала. Ну о чем ты спрашиваешь, вещая? Надзорщик твой Мирославушка, откуда ему вольную девицу найти? Ясное дело — вокруг одни преступницы. Но сказывать о том не стала, зачем злить понапрасну. Просто отметила:
— Я при чем? Твоего Мирушки воля светлая. Да и какая она преступница, ну поторопилась девка приказ выполнить, с кем ни бывает. Приговор-то пересмотрят, да вот через седьмицу хотя бы. Только прошение подать. А берестам же — дай волю, они всех приласкают.
Бурка сморщилась, бересты она сама недолюбливала. Посмотрела на Ягу, которая чай в блюдце налила и громко прихлебывала. Снова сморщилась. Вот беда, все забывает Остромировна, что она не в чаще лесной, а в доме приличном! Гривой мотнула недоверчиво.
— Врешь ты все, костяная. С чего бы тебе так волноваться о Мирославе? Ты ему одним ноготком всю службу поломала, жизнь испортила, а теперь о счастье его радеешь?
Остромировна засмеялась, на ногти свои поглядывая. Сегодня они розовые были, с золотой каемочкой, васильками расписанные. Приятно, что заметила, подруженька бывшая, считай, для тебя старалась.
— Службу и поправить можно. А тогда разозлилась я. Не на шутку разозлилась, — вдруг в голосе у Яги сталь звякнула. — Нечего к Ясне свои копыта тянуть позолоченные, не для тебя растили девочку. И не для твоего Мирушки, который счастья своего не понимает.
— Я между прочим, и Мирушку оморочила, — обиделась Сивка, — у нас в семье все по-честному.
Остромировна моргнула, закашлялась, чуть орешками не поперхнулась. Это само собой. Наслать морок, о том не сказывая, всегда честно. Ладно, она тут не для того, чтоб разных белогривых поучать, без толку это. Хотя, сказывая, — ещё хуже. Когда скажешь о мороке до того, как снимется он, так всю жизнь бедному омороченному и ходить.
— Если морок снимешь, я Мирославу службу его верну. Награды и регалии. Я могу, тебе об том известно. Ты права, не все я рассказала. Мы с ифритами обмен тюремными коммунальными казематами начали, многовато их у нас развелось, а им — забава. Я хочу Ясну в пески перевезти. Совсем одна девочка, а там — пусть и дальняя, но родня. И порядки проще, там и замуж выйдет. Ты ведь хочешь, чтоб душегубица Мирушке твоему деток родила? Финист-то царевне заморской наследников не оставил. Не потому ли, что оморочены они оба тогда с Марьюшкой были?
Каурка насупилась, все варенье подчистую с блюдца слизала, ушами повела, копытом топнула.
— Нет. Не верю. Лицедействовать ты всегда умела куда лучше меня, Остромировна.
— Вот же зануда сказочная! — устало мотнула головой Яга и пальцами щелкнула.
Из воздуха соткался мужичонка ненашенской внешности. Хиленький, плешивенький, на ногах тапочки, в руках ведро. Мусорное. Любил он то ведро в час неурочный выносить. Плешивой головой мотнул, в черта обернулся. Остромировна кивнула Вещей — знакомься, мол.