— Здравы будьте, уважаемые, — черт подбородком повел, ведро вскинул, боком повернул — а ничего не вылилось. По глади водной картинки забегали. Как Мирослав с нагой Огняной в ванной обнимаются, как рыбу рубят, а он ей улыбается, и как вдвоем на турниках качаются. А потом — как приходит душегуб в синей рубахе с подарками свататься, а душегубица, заалев, головой радостно кивает. Тут вода в ведре взбурлила, кругами полетела, на пол хлюпнула. Остромировна глаз на Сивку незаметно скосила — снова ей не так. Теперь-то что?
— Не по традиции обручение! — возмутилась Бурка.
Всеблагие боги!
— Да где тебе в каземате традиции? — простонала Яга. — Воеводу прислать, родителей? Так твой Соколович воевода и есть, а девка — сирота.
— О! — радостно вскинулась каурая. — Сирота, говоришь?
— Приятно тебе порадовать, — язвительно протянула лесная и махнула черту убираться.
Черт растаял, тут же дверь скрипнула, в щель легко скользнула голова Индрика-зверя. Сам синий, грива золотая, рог на лбу бронзовый, взгляд черных глаз суровый. Вошел, копытами серебряными перебирая, Яге поклонился, Сивке улыбнулся:
— Милая, к князю Игорю на совет отправляюсь, что тебе по пути в лавке прихватить?
— Сахарных орешков возьми, родной, — махнула ушами Сивка.
Индрик кивнул, подмигнул, вышел да дверь прикрыл. Яга насмешливо бровь вскинула.
— Ужель все-таки кого-то к себе допустила, седогривая? Девять лет, чай, молодца мариновала? Как положено, по старинному рецепту?
Каурка нахмурилась, к окну подошла, хвост вздыбила.
— Я тебе, Остромировна моих убеждений не навязываю, так и ты мои руками своими когтистыми не тронь. Пять мужей у тебя было — где они? Что за счастье — в горнице своей на простынях белых да целый постоялый двор держать?
Лесная глаза распахнула на подружку бывшую и расхохоталась звонко, как девица красная.
— Что тебе за дело-то до того? Или и на меня морок напустишь?
Сивка фыркнула, бумагу о душегубке Решетовской невольно подожгла. Копытом затушила.
— Ты мне, Осторомировна, без надобности, — ответила спокойно. — Не родная кровь — так и живи, как живётся. Тебе ни горя, ни счастья не желаю. А кому желаю — и тех не всех морочу. А тех лишь, кто боится. Или сомневается. Это ты мужей изводишь как хочешь, да нового ищешь. А девицам всю жизнь с одним жить. А разойтись — так сраму столько, что никто более не посмотрит. Потому ты себя-то не равняй к другим. Не ровня.
Еще чаю выпили, хоть и остыл. Помолчали. Яга в окошко смотрела, думала, что у подруженьки бывшей от этих обычаев всегда в голове болтанка была и без всяких мороков. Чтоб знать наверное, чтоб уверенной быть, пережить сперва нужно. Обоим. Хоть в обнимку, хоть за руки держась, хоть спина к спине. И коль кто из двоих на горе или радости сломается, значит — не судьба. Любовь взаимная, которая все выдержит, которая с тобой надолго останется, это диво дивное. Как талант. Как улыбка чистая. И заранее никто знать не может, что завтра с вами двумя станется. Яга тронула ухо в кольцах обручальных. Она ни о чем не жалеет, каждого своего мужа любила. И они ее любили. Просто, не судьба была.
Вещая чесала копытами лоб и косилась на ухо Остромировны, обручальными кольцами утыканное. Как можно так жить, с каждым, кто приглянулся — на полати да под венец? Что радости — жениться, не подумав, не узнав друг друга? Лишь того, что пригожи да хороши? Вершки — они всегда сладки, а под ними и простокваша бывает. А душу друг от друга тая, потом, быть может, и любовь, и тепло — все по ветру развеять из-за глупости, да страха, да тайн тухлых? Говорить друг с другом надобно. Что за семья будет такая — когда стыдишься перевёртыша, как Марьюшка? Себя настоящую прячешь, как Ясна? Не семья то. Понимать надобно, с кем судьбу связываешь — навек же! Да хоть бы и не навек — зачем с головой в омут, вынырнуть и нескоро можно. А морок — что морок. И без морока можно, да не все справляются.
Сивка ещё на Ягу покосилась. Вот на кого рыжая Полянская будет лет через десять похожа, на тетку свою! Счастье-то какое, что Мирослава от нее отвадить получилось — не для него девка. Не видит он её, не знает. Что омороченный, что нет.
— Хорошо, Яга Остромировна, — наконец, решилась Сивка, — согласна я.
Баба Яга пальцами щелкнула, на месте лошади в ту минуту же минуту молодуха образовалась. Высокая, губы красные, волосы белые, грудь — колесами от телеги, что на ярмарку товар везут. Платье каурое, ненашинское, короткое. Срамное — жуть.
— А поменьше нельзя? — возмутилась каурка, бюст двумя руками поддерживая. — Перевешивает же!
— Побольше только могу, — мстительно зевнула лесная, — ты ж знаешь, я большие размеры уважаю. Камушков для Колодца? Учти, у меня всего один-то и завалялся.