Разослала соглядатаев да лазутчиков. Всюду, куда смогла только. Понимала, что просит глупость: пойти туда, не знаю куда, расскажи то, не знаю, что. Но выгорело! Выгорело! Шепнули ей — Соколович Мирослав Игоревич. Герой войны, награды, выучка, будущее прям на пергаменте нарисованное — дай боги каждому. А все почему-то казематами ненашинскими интересуется. Да аккуратно так, словно нехотя. Потом еще шепнули — это Соколович лечил племянницу вашу. Когда ей руки-ноги переломали. И досье на того Соколовича принесли. Яга пальцем в строчку ткнула — гридь, два года при волхвах в секретном училище трудился. В Ясином, Ясином училище! Остромировна вспомнила то немногое, что племянница про ненаглядного своего щебетала, когда щебетала ещё. Мир, Мир! Мирослав, может быть?
Яга, как с Соколовичем встретилась, просить его хотела, готова была чуть не на коленях о помощи умолять. Мало ли как они с Ясной расстались — племянница-то у нее не мед, это Остромировна точно знала. Но надежда где-то на дне билась. Если спрашивает, значит, думает, если думает, значит, помнит. А если помнит, стало быть — поможет? Потому в гости к нему без спросу сунулась. И понравился ей Мирослав Игоревич. Очень понравился. Взгляд прямой, глаза честные, а по лицу прочитать ничего нельзя. Все как у Ясны. Только у этого ширма — камень равнодушный, а у Яськи — улыбка светлая. А когда обронила Остромировна про года его гридевские, те глаза честно-светлые в шрамах и морщинах так полыхнули, что Яга зажмурилась. И подумала — поймет. И поверила — поможет. И села за стол, чтоб чуть ли не в первый раз за сто лет откровенно поговорить. А как он к ней наклонился — так Сивкин дух, пополам со страхом замороченым учуяла. И еще там же на нее дохнуло Ясино горе. Прямо увидела — молчит ее племянница, ногти в ладони вгоняет, а сама улыбается. И поняла — старый то морок, ему год или два будет. Значит, еще у волхвов Сивка наволшебничала, значит, и расстались они из-за лошади той проклятой!
И что теперь было Яге делать? Просить прямо о помощи — опасно, мало ли чем тот морок обернулся молодцу. Или обернется. Искать кого-то еще? Некого, время коротко. Идти к Сивке, объяснять, умолять, чтоб морок сняла? Да не снимет она, знает Яга породу копытно-принципиальную. Вздохнула, на Соколовича глянула. И правда, по-хорошему хотела, но прости, милый, своя кровь дороже. Ты точно не станешь Ясну мучить и голодом морить, ты присмотришь. Какой бы морок ни был, он голову обманет, а сердце — никогда.
Так сделала лесная Соколовича из героя войны надзорщиком. А в том, чтоб к племяннице его приставить, особой проблемы не было.
К переводу Зоряны Яга отношения не имела, то случайно получилось. Случайно, да к счастью. Остромировна через птиц лесных за племянницей приглядывать пыталась, но получалось редко — плохо волшебному зверью у ненашей. Только один черт у нее в доме с казематом был, он через стены видел. Да встречаться с ним получалось лишь изредка, камушков колодезных Яге не полагалась, а настаивать лесная не желала. Никто знать не должен, что полюбовница министра военного — родня предательнице.
А вот тут на днях весточка с сорокою пришла от её соглядатая — племянница обручилась. С тем самым Соколовичем. Яга головой покачала — молодец ты, Мирослав Игоревич, что тебе тот морок отцовский, что тебе обвинение Ясино позорное. А еще отписал чёрт ее, что третья в каземате теперь постоялица. Из дружины душегубица. И с душегубом Соколовичем дружбу большую водит. Вот тогда и поняла Яга, как каурую перехитрить, помнила она о ее любви к девицам дружинным. Теперь осталось богов просить, чтоб получилось все.
Яга за ухо прядку рыжую завела, от сосны себя оторвала. Легко скользнула в ступу, пест вскинула, взвилась над Сивкиным теремом. Замерла на минуту над крышей с коньком резным, помелом его мазнула. Плюнула и в небе растаяла.
Глава 6. Василиса
Мирослав, ушедший на рассвете, и ради этого даже разбудивший ни свет ни заря Решетовскую, появился на пороге каземата только к обеду, когда тоскующая без свободы и турников Огняна в полном одиночестве мучила томик Дефо и уже полностью прониклась ненавистью к Робинзону Крузо и его злоключениям.
Соколович, не входя, посмотрел на пустующие кровати Яси и Зори и кивнул измаявшейся за его отсутствие Решетовской идти за ним.
— Холодно, — сообщил Мирослав, одним словом давая понять и то, что они выходят из дому, и то, что одеваться нужно потеплее.
Душегубка подчинилась безропотно и быстро. Только в глаза надзорщику заглянуть попыталась — есть ли у неё надежда? И на что она вообще надеется? Мир был спокоен и размерен, и это могло означать все на свете, но означало: «Делай, как я». Да если бы она могла!