На улице было действительно ужасно холодно. Тяжелое небо налилось близким дождем или, быть может, даже снегом. Ветер срывал душегубам под ноги листья с тополей, и они шуршали радостно и легко, но Огняне было отчего-то страшно и немного муторно.
— А куда мы идём? — спросила она, в третий раз свернув за Миром в новый переулок.
— Вам нужно поговорить, — ответил он строго, и Решетовская остановилась даже, обомлев.
— С ней? — переспросила вызывающе. — С Василисой?.. Не о чем нам!
Соколович остановился, повернулся к подопечной. Руки на пояс положил, но говорить ничего не стал. Приказывать — тоже, хотя это было проще всего. Огняна посомневалась, покачиваясь с пятки на носок. Посмотрела на терпеливого Мира — истукан, а не человек, Елисей бы её уже за руку тащил. Независимо сунула руки в карманы и пошла по засыпанным листьями улицам рядом с Соколовичем.
Мирослав куртку застегнул — ветер до костей пробирал. На секунду прикрыл усталые глаза. Ночью его из сна выдернул Огнянин плач. Рванул к девкам в каземат (дверь-то всегда меж ними открыта, мало ли что), а там привязанная к кровати душегубка во сне скулит, а у кровати — ясное дело! — Яська уже на полу сидит, слезы той вытирает и шепчет что-то. Мирослав в миг рядом стал, да сразу понял: обе они шепчут. Огня, запинаясь, Елисея зовет, Яся отвечает, что живой он, а раз живой, то придет обязательно. Душегуб глаза закатил: ну сколько можно, в самом-то деле! Ни дня, ни ночи без того Глинского не прожить! Одно хорошо — Решетовской и не показывают вовсе, просто сон плохой снится. Он так рыжей шепотом и сказал, мол, что за глупости, надоело уже!
Яся его по руке погладила, глазами показала, чтоб в каземат шел. Просидела с Огней еще чуть ли не час, пока та совсем заснула, что-то ей говорила, пела, укрывала, свечи зажигала. Потом к нему босиком пришла, легла рядом, за шею обняла, по голове погладила. Мир так распалился, что говорил вдвое больше обычного. Шепотом кричал, что не стоит этот княжич, все мозги свои растерявший, ни слез, ни горя. Нельзя убивать, наперед не зная — воскреснет ли! Нельзя играть жизнями, тех, кто тебе доверился!
Яська кивала, рук не разжимала, по щекам его своими ресницами царапала. И когда душегуб уже выдохся, замолчал, совсем тихо сказала:
— А ты представляешь, чего ему стоило её убить?
И в Мирослава будто стрела попала. В самое больное.
Соколович сейчас шел рядом с Огняной и в который раз за день представлял. Как по капле в губы воду мертвую цедить. Как дыхание замирающее слушать. Как на мертвую, ту, что больше жизни нужна, глядеть. Думать, что делать станет, если ошибся, если живая вода не подействует. Вспоминал, какие глаза у Глинского были у Колодца.
Глядел на Решетовскую, которая вчера ему рассказала, как сама убила, чтобы спасти. И чувствовал — руки у него леденеют. Потому что понимал — если б ему в том каменном мешке, где Яся переломанная лежала, сказали не: «Вылечи, чтоб жила», а: «Убей, чтобы, возможно, выжила», у него бы рука дрогнула.
— А она — та самая? — спросила вдруг Огняна, не слишком рассчитывая на ответ.
Мирослав брови вскинул, на девчонку глядя. Кивнул. Василис за последнюю сотню лет родилось лишь шесть — Прекрасная, Премудрая, Преволшебная, Лебедь, Лягушка и Синеглазка. Получить такое имя и не получить вместе с ним чудесную судьбу — случай настолько редкий, что лишь самые отважные давали дочерям имя чудное. Василис любили, уважали, но всё равно побаивались. Добрым нравом Василисы если и отличались, то уж хитростью и волшбой ни одна обделена не была.
— А которая? — не удержала любопытства душегубка.
Это было так по-детски, что Мир едва слышно фыркнул. Решетовская вполне справедливо предполагала, что этот звук заменяет ему смех. Интересно, а кто-то слышал, чтобы Соколович смеялся? В голос хохотал? Есть ли такие люди, которым открывает душу каменный воевода? Полянская — та видела его настоящим? Хотя и видела бы — не поймет. Это для Огняны Мирослав был простым и понятным, как берёза, для Ясны же — загадкой, которую она и и разгадать-то не пыталась.
— Спросишь, — сказал он насмешливо.
— Ага, триста лет оно мне надо, — независимо дернула головой Огняна. — Я, между прочим…
Что-то засвистело и взорвалось в ближайшей подворотне, ещё и ещё. В ту долю секунды, пока они не поняли, что это петарды, Мирослав безотчетно руку выставил, Огню останавливая, собой закрывая. В подворотне засмеялись подростки, высыпали на освещённую улицу перед душегубами, заорали что-то веселое, заулюлюкали, да и двинулись себе вперёд. Один только смех за его спиной остался — Огнин.