— Кто вам вообще сказал о Светозаре? — спросила Решетовская ровно. Она даже отпила чай, нашла в себе силы. И улыбнулась — вежливо. Насколько могла сейчас.
Василиса локти на стол поставила, погрустнела.
— Есть у меня серебряное блюдечко, — ответила она. — Катишь по нему яблочко — оно и показывает, что хочешь. Я сына показать просила. Счастливым его видела, её смеющуюся иногда, рядом, а большего мне и не надо. Да вот затейливое то блюдечко. Только с одной яблони яблоки признает. А яблоня та проклятая усохла в первый же год, как голуби наши сбежали. Я год сорт подбирала, полгода — размер и оттенок. Подобрала, да все равно — показывает один раз на сотый, да и то… В войну вовсе молчало. А после войны вместо сына показало мне рядом с кикиморой внучку. Ты знаешь, что у неё его очи? — и голос Василисы упал до хрипа.
Огняна знала. Она в те карие глаза один раз всего глядела — когда Ярополк на неё посмотрел и в согласии молчаливом веки смежил. Один раз глядела — на всю жизнь запомнила.
Всё складывалось в голове у Огняны, будто нитки на ткацком станке в уток ложились. Елисей сказывал, будто говорили ему — замучили насмерть Решетовскую и Мещерского. Так они, почему-то без имён, в документах ненашинских значились. Может, и не назвали имен, может… да много чего в плену быть может. Ярополка знали, один у Василисы сын. Думали, что и Решетовскую знали, одна у Елисея Ивановича любимица. Так и вышло, что наставник год Огняну оплакивал, а гляди — живой нашел.
Одно непонятным оставалось:
— Почто бежали? От какого такого горя? — спросила Огняна, глаза сузив. — Ладу родители не искали бы, никто бы не искал, не княжна, чай.
— Ошибаешься, — ответила Василиса, вскинув на Огню острые глаза. — Не княжна, да, но сестра Огняны Решетовской.
Душегубка бровь выгула, руки на груди сложила. Дрожь в груди ощутила, но не поддалась.
— Светозаре пять, — проговорила она неспешно, мысль по бусинкам собирая. — Стало быть, сбежали они не позднее, как шесть лет назад.
— Шесть, — согласилась Василиса.
— Шесть лет назад мне было четырнадцать, от силы пятнадцать исполнилось, — скривила губу Огня. — Я ещё не была славной душегубкой, на войне не отличилась, никто имени моего не ведал. Я была всего лишь…
— Юнкой Елисея Ивановича Глинского, — грустно закончила за неё Василиса, опуская безвольные вдруг руки на колени. — Любимой юнкой.
Огняна на Василису вскинулась гневно, руками в стол упёрлась, себя вместе со стулом отодвинула. Встала. На Мирослава глянула. На Василису, печальную, посеревшую от воспоминаний. Подышала глубоко, ещё раз посмотрела на Василису и села.
— Рассказывайте, — потребовала она. — Родом заклинаю — только правду.
Василиса кивнула, остатки чая допила. Подождала, пока официант чашку унесет, попросила им ещё по чашке. Руки локтями на стол поставила, в замок беспомощный сцепила. Она сильной была, до чертей сильной, и Преволшебной до самых кончиков ресниц, но от рассказов о сыне слабела, таяла, водой сквозь пальцы утекала. Видно было — сына как свет в оконце любила.
— Ярополк не сказал мне всего тогда. Говорил — небезопасно. Говорил — сам решит. Говорил — верить ему… У него друг тогда появился, какой-то княжич древлянский, старше его. Имени так и не знаю, не сказывал. Втянул он Ярополка в дело… В мерзкое дело, Огняна, мне гордиться нечем. Нужно было ему девицу одну очаровать, на себе женить, и влияние на неё иметь. А через неё — на сестрицу её, совсем ещё юную. Потому как до смерти влюблён в ту сестрицу другой княжич, несговорчивый. О благе родной земли не радеющий. Сказать тебе имя его, Огняна?
— Елисей.
— Полагаю, что да, коль у тебя других очарованных тобою княжичей не водится. Правда, о том я узнала только седьмицы две как. Когда тебя искала, и все слова, сыном сказанные, к бумагам с именами-фамилиями прикладывала. Так и сложила.
Решетовская глаза опустила, скатерть кулаками сжала. Мирослав у барной стойки отложил свою чашку и поднялся со стула. Официант принес ведьмам чай, вежливо поинтересовался, не нужно ли чего ещё. Ушёл.
— Не думай о моём сыне лихого, — попросила Василиса, с болью на Огнянину макушку встрепанную глядя. — Он думал, что дело правое делает, во благо земли нашей. Только потом понял, во что влез, а поздно было — он Ладу полюбил. Так сильно полюбил, Огняна, что всё ради неё бросил, против дружков своих могучих пошёл, девицу забрал и в леса утащил. И благословение нарочно не брали они — чтобы путь назад им был, случись что.
Огняна подняла на Василису очень больные, очень тяжёлые глаза.
— Их мучили из-за меня? Из-за Елисея? — спросила яростно, так, что, будь в ней волшба, скатерть, в которую она вцепилась, загорелась бы.