Сивка-Бурка, вещая каурка, прижавшись выдающимся бюстом к фонарному столбу, смотрела, как Славушка и девица, тонкая, ладная, темноволосая, заходят в постройку с вывеской «Акварель». Девица — это Огняна, конечно, она ее и по картинкам в той воде чертовой узнала, и по выправке ратной, и по смелости: когда Мирушка девчонку защищать от шума какого-то на улице вздумал, та только посмеялась в ответ. Лошадка, идя подальше, останавливаясь почаще, следовала за ними от дома, или, вернее сказать, от каземата. Ну как следовала. Скрыться от славного воеводы даже волшебной было непросто, и она то и дело растворялась в воздухе, когда Славушка оборачивался или останавливался. Хлопотное дело было, да что уж.
Дом, в котором каземат тот был, на лошадку произвел впечатление самое удручающее. Жуткий, мрачный, темный. Тюрьма, как есть тюрьма! Подумать только, где ее мальчику работать приходится! И всё из-за Яги и родни её! Вещая у того дома за деревьями с раннего утра стояла, везде смотрела, да все примечала. Видела и как черт с ведром утром лаптями по асфальту шаркал, как Мирослав куда-то уходил в одиночестве, и, конечно, не пропустила рыжую Полянскую, которая с Зоряной Лешак вышла. Сивка белобрысую старшую ведьму легко узнала — вспомнила суды над той, что деток уморила. Вместе они, что ли,
там сидят, предательница и детоубийца? И Огняна с ними каземат делит? Трудно приходится девочке.
Лешак бодрая шла, бойкая. Чуть не зайцем скакала, пальцами щелкала, бормотала что-то себе под нос, как блаженная. Полянская же почти ползла. Бледная, глаза запавшие, идет — покачивается, будто ночь не спала. Может, по Славушке до утра рыдала? Или кого другого себе уже нашла, так развлекалась? Или погода ей эта не подходит — ветер, дождь, слякоть? В пески немочи южной, к солнцу надобно?
Сивка, как только Яга ушла, сразу просила мужа узнать про казематы ифритовы. Ее Индрик-зверь быстро обернулся, он фигура при князе не последняя. Не обманывала Яга — действительно, и обмен казематами есть, и лесная подала на свою племянницу заявку. Но Остромировне веры все равно нет, нет и не будет. Так что прежде присмотреться нужно, принюхаться. Потому и стояла Сивка, кутаясь в кашемировое пальто, зябко ногами в туфлях под ветром подергивала, смотрела и думала. Думала, что волшбою немедля платье срамное поменяла на приличное — вот же лесная издевается над ней, злыдня! — и что пальто по дороге купила мягкое, а то холодно. Что воняет в этом мире отвратно, и травы нет ни жухлой, ни сочной, одна грязная, и ягоды на кустах не растут. И волшебство здесь, именно здесь, у этого дома темного, само рассеивается, как песок под ветром разлетается, как вода сквозь пальцы утекает. Волшба какая или заклятие? Если же морок снимать, то уж лучше дальше отсюда пойти, мало ли!
А ещё Сивка думала, что коль не врет Яга и вернет Мирушке службу его, то не будет нужно соколу ясному в этом мире бестолковом так часто мотаться и так долго оставаться. Подадут на пересмотр Огнянино дело, оправдают девочку (Сивка сама проследит), переедут в терем Финистов кружевной, деток заведут, хлеб печь будут, жизни радоваться.
В полдень тяжеленные проклятущие двери выпустили Славушку её и Огняну. И пошли они куда-то, а Сивка следом отправилась, от дерева к дереву перебегая, то и дело с воздухом сливаясь. Душегубы хорошо шли. Легко, дружно. Словно бы вместе да наравне. С Полянской Мирослав так не ходил. Рыжая вечно то за локоть у Славушки держалась, то сама вперед бежала, или отставала, на какие-то цветочки-камушки заглядываясь. Хотя нет, кривит душой лошадка, было, было у них это самое «вместе». Когда в обнимку шли. И никого вокруг не замечали. И плавились — он от ее ладоней, которыми рыжая его за пояс держала, она — от его рук на своих плечах.
Что в Полянской вещая смогла прочитать сразу же, так это кровь горячую, бесстыдную. Ифриты, одно слово! И всякий раз, как смотрела на девчонку, то простыни размётанные видела, то глаза жадные да губы зацелованные. А еще — сомнения, волнения да ложь ее эту вечную. И Мирославовы метания — да пара ли он ей, да хорош ли достаточно, да не поменяет ли на кого получше. Так, считай, два года и бились они, не меньше, как с той зимы, когда Мир их познакомил, а, должно быть, и раньше было, да Сивка не ведала, хоть вещей и была.
Горько было Бурке смотреть, как Славушку ломает, горько и обидно, он же на ее глазах вырос! Маленький был такой, глаза чистые, ладошки добрые. Вечно с ней по полям бегал, Сивка и верхом его ездить учила, и со зверьем знакомила, и к Марьюшке на спине отвозила. Каурка вздохнула. Марьюшка добрая была, щедрая. Все о зверье да людях заботилась, всем помогала, никому не отказывала. Финист, как и Мирушка, не велел морок накладывать — да поди, да отстань, да сами разберемся! Узнал — лютовал бешено! Посуду всю разбил, скамью сломал, велел Сивке на глаза ему никогда более не показываться. А Марьюшка Финисту сказала — не сметь родней разбрасываться! Твой же дед, небось, вещую просил, сам наставлял, а бабка тайну передавала. Ты ж о мороке том знал, о том, что накладывать она его обязана, когда сомнение есть, и паче если просят. Ведал, так почто теперь лютуешь? Все в обычаях ваших семейных, к ним обращайся! И руку на шею Сивке положила. И дружили они с тех пор.