Мирослав с Огняной из того ресторана вышли, видать, в каземат опять направились, листья по пути ногами пиная. Снова плечом к плечу шли, снова вместе. Огняна медленнее — Славушка медленнее. Он на неё голову повернет — а она уж давно его взгляда ждёт. И ладно у них так всё, слитно. Созвучно даже. Видела у них каурка и честность друг к другу, и понимание, и доверие, такое, которое без слов. Сомнений нет, страха нет, горечи, вранья тоже нет. Сивка прищурилась, вперед шагнула, Решетовскую глазами поймала. И снова Полянскую вспомнила.
Было в рыжей то, что страшило вещую более, нежели обида за Мирославовы мучения. Более, нежели досада, что балованная эта рыжая, и готовит плохо, и шить не умеет, и хозяйство не ведет. И даже более, нежели ее, Сивкин, гнев о том, что не чиста девица, не чиста была до Мирушки! Это все пережить можно, смириться, научиться. Каурку сама Полянская пугала. Кроме простыней тех и вранья, видела Сивка, что эта рыжая, коль посчитает нужным, против всех пойдет. Против семьи, земли родной, против обычаев, против закона и здравого смысла, и мужа своего. Одна пойдет, не дрогнет. И пойдет за что-то, что именно ей, рыжей, важным кажется. Решит птенца спасти — город спалит, не побрезгует. А коль в том городе Мирушка окажется? И ведь права, права каурка оказалась! Какой приговор у Полянской? Предательница. Потому что ни основы в ней нет, ни верности. А когда целый мир предала — и Славушку предаст. Пропащая. Другое дело — Решетовская. Пострадала девочка за верность приказу. Ошиблась — ну так не знала ведь! А среди душегубов предателей нет. Там зубами вцепятся и до смерти держать будут.
Славушка с Огняной меж тем остановились. Она спросила у него что-то и вдруг на миг вся лиловой волшбой озарилась. Быстро и едва заметно, для иного волшебного, кто не вещий, и не видно будет, но Сивке много дано ведать, хотя и не всё. Каурка моргнула — вот же, недосмотрела! Все на честность, на сплоченность, на понимание глядела, а любовь, любовь — вот, что важно! Да ещё чтобы чистая, искренняя. Любит девочка эта, да ещё как любит! Даже волшбы лишённая, лиловым осветилась! А он, сокол ясный, не светится, но смотрит ласково. Но его любовь мороком опутанная, вот и не светится. Но это она сейчас исправит.
Вещая из-за дерева вышла, пальто зеленое одернула, каблучками к родне застучала.
— Славушка!
Мирослав сделал быстрый жест ладонью, означавший — отбой, свои. Решетовская на воеводу коротко глянула, послушалась — нож в ножны вернула, на молодуху уставилась. Пальто зеленое, на груди распахнутое. Под пальто — платье каурое струится складками до колен. Волосы по ветру летят, едва ли не до пят, и оттенка странного, белого почти. Лицо — не молодое, не старое, не доброе, не злое. Волшебное.
Душегуб бровь вскинул, обниматься с волшебной пошел. К груди прижал, в щеки зацеловал, за плечи подхватил, от земли приподнял, губами ухмыльнулся. Поставил на асфальт обратно, от макушки до пяток взглядом окинул, кивнул одобрительно.
— Не ожидал, Сивушка, да и узнал не сразу. С чего праздник такой? — спросил тепло.
— А ты, сокол мой ясный, думал — навещать тебя на ненашинской улице лошадь копытами прицокает? — поправила волосы молодуха. — Дай ещё раз обнять тебя, когда такое чудо снова выпадет!
Мирослав снова крепко обнял волшебную, но взгляд его Огняне не понравился. Насторожился Соколович, напрягся. Чуть-чуть совсем, и не отличить, когда бы такого прежде не видала.
Кто эта белобрысая-то, чего на воеводе виснем висит?
— Сивка-Бурка я, деточка, — гордо и благожелательно представилась молодуха, отпуская из неловких объятий Мирослава. Огромный бюст страшно мешал ей. — Впервые в жизни Славушку обнимаю! — порадовалась она и с недоумением уставилась сверху вниз на заколыхавшуюся под тканью грудь. Вздохнула. Грудь вздохнула тоже.
Огняна глаза округлила, рот открыла. Как-то она, всё-таки иначе себе вещую лошадь представляла.
— Огняна Елизаровна, — представил Решетовскую Мир, кивнув на душегубку.