Волшебная лошадка так явно обрадовалась, что Решетовская почувствовала себя неуютно. И чего, спрашивается, на ней свет клином сошёлся? Она — дочь бражников, осужденная, не знатная, без кола и двора, у неё всего и богатства, что слава воинская да любовь княжича Глинского. Душегубка на Соколовича вопросительно глянула — мол, что это значит. Мир едва заметно головой мотнул — спокойно, выясним.
Сивка на их переглядки посмотрела, будто светом изнутри зажглась. Рукой Мирославу и Огняне махнула — на детскую площадку рядом пригласила:
— Я Славушке — родня отцовская, — объяснила лошадь с достоинством. — По бумагам — самая дальняя, а рос он со мной, со мной и матушкой. Не люблю этот мир ненашинский, но про помолвку вашу услышала и захотела заглянуть, поздравить.
Огняна рот открыла возразить, да не успела.
— Поздравляй, — каким-то странным голосом сказал Мирослав, и Решетовская немедля рот закрыла.
Скосила глаза на воеводу, тот руку правую к голове поднял: делай как я. А сам жест завершил ловко — будто висок потёр. И на скамейку, изрисованную ромашками и зайцами, уселся, к Сивке повернувшись. Душегубица рядом опустилась, плечом его по руке задела, улыбнулась коротко. Помолвка, значит, помолвка, наша, так наша. Надо Соколовичу — подыграет.
Сивка кивнула медленно, подумала о чем-то, потом к Мирославу шагнула, ладонь к глазам ему поднесла, на миг задержала.
Душегуб застонал коротко, за глаза схватился, пополам согнулся. Огняна первым делом его за плечо ухватила, ладонью к себе лицо бескровное подняла, да на молодуху угрожающе глянула. Вскинулась тут же, стала, надзорщика собой от Сивки-Бурки закрывая, лошадь от Мирослава оттесняя.
Каурка угрозе не вняла — Огняне улыбнулась ласково, снова будто одобряющие.
— Всё уже, Славушка, уже теперь всё, — сказала она с тихим сочувствием. — Прости, родной, застарелый морок — он иногда больно снимается.
— Застарелый что? — спросил Мирослав, выравниваясь.
Выглядел он потерянным. Огняна, убедившись, что никакой больше гадости от волшебной лошади не предвидится, на корточки перед ним присела, руки сухие шершавые ухватила, в глаза мутные заглянула. И вмешиваться страшно было, и оставить его ныне — тоже. Не за Мира, не малец, поди. Вообще, в целом — страшно. Как к русалкам в лёд постучать.
— Морок, — повторила Сивка и на раскрашенную шину, в землю вкопанную, устало присела. Огняне не мешала, смотрела только, как душегубка руки Мирославовы гладит, в глаза ему смотрит, да улыбалась себе под нос тонко. Посоветовала:
— Ты, Славушка, голову ниже плеч опусти, получше будет.
Славушка голову послушно опустил. Сидел, молчал, дышал. У него так немилосердно крутилась голова, словно он только что как дервиш, в песках виденный, час прокружился. И ещё картинки мелькали. В одно время, в одном времени, а всё ж разные. И одна ярче других была — Яся с ифритом в их с Ариной избе, и та же самая изба, а — пустая.
Рештовская по сторонам глянула, рук надзорщика не отпуская, на скамейку обратно села. Чтоб обоих сразу видеть. Потому что спиной почувствовала — сейчас что-то нехорошее будет. Уж больно медленно Мир дышать начал. А говорить, напротив, слишком часто. И взгляд у него… Будто шел к Полянской на свидание, а его там Чудо-Юдо в ратном облачении поджидает.
— Наш? — ровно спросил Соколович, так и не подняв головы, на ладони Решетовской не реагируя. — Семейный? На страх, самый сильный? И Ясну морочила?
— Да, милый, — в голосе у Сивки что-то совсем грустное мелькнуло.
— Три года прошло, снять решила? — голос у Мира затвердел ещё сильнее, и Огняна руки убрала. Других способов успокоить такого Соколовича она не знала, а этот сейчас и у самой Ясны бы не сработал, пожалуй. Ну и что ей делать, спрашивается, за Полянской бежать?
— Благодарствую, девять лет мне не с руки было бы, — продолжал надзорщик ровно, голову не поднимая. — Но что так без затей-то? В тридевятое царство на другой жениться меня не отправила, Ясну таскать посохи не заставила.
Огняна немедленно глаза в землю уткнула, ногтями в ладони вцепилась. Матерь Сварожия, это когда ж Соколович столько говорил, а? Что происходит-то? Может, морок тот ему губы связывал? Была ж какая-то история про девчонку морскую, что за молодца свой голос отдала, да и ноги впридачу. А вдруг морок этот семейный так же действует?
При мысли, что воевода Мирослав Игоревич теперь начнет щебетать как Полянская, душегубица почувствовала легкую тоску по дням былым. Глянула на Мира с сочувствием, на Бурку — чуть ли не с угрозой. Принесла ж тебя нелегкая!
Соколович, уткнув локти в колени, взад-вперед качался, обхватив затылок ладонями. Сивка рядом сидела, на него поглядывала, пальцами гриву перебирала. Огняна прищурившись, смотрела, как ее волосы, лёгкие до невозможности, стелились по едва заметному ветру, как губы в улыбку странную складывались — и грустную, и добрую. И дико, до дрожи, до крика скучала по волшебству. Василиса только что волшбой на ее глазах вся переливалась, теперь Сивка искрится. Только у этой волшба странная. Не злая, не добрая. Испытывающая. Бесцветная. Словно знаешь, что есть она, но не видишь. Бывает вообще такая?