Мирослав, наконец, голову поднял, Огне знак подал короткий — не вмешивайся. Встал. За плечи поднял с шины родственницу, ладони продел ей в волосы, на затылке в замок пальцы сплел. Спросил тихо:
— Меня Ясна с девицами видела. Теми, которых не было, — и тряхнул Каурку за голову, прошипел полозом:
— Которых никогда не было!
Вещая головой повела, руки у Мирослава сами собой упали. Сивка губами дернула, себя за плечи обняла, качнулась, заговорила как он — тихо, но буйно и горько:
— Ты просил морок не накладывать. Я два года, два года, почитай, не трогала эту рыжую! Она лгала — я молчала. Она тобой прикрывалась — я молчала! Она сомневалась в тебе, в себе сомневалась, по мелочам убивалась, о простынях только и думала — я молчала! Вы ведь… Вы не разговаривали даже, Славушка. За два года вы и не поговорили толком. У вас или служба — или койка эта проклятая! Только ведь не вся жизнь на простынях-то проходит. Ты ее не знал, она тебя не знала. Я пустила ей немного тумана до морока — вот она тебя с девицами и думала, что видит. Чтоб понимала рыжая, чего она боится. Чтоб пришла к тебе. Чтоб поговорила. Не пришла, не поняла. Всё койкой лечила, и лихо, и радость, и страх свой. Тогда я и дала — сильный морок, обоим. У толмачей, в избы когда вы друг к другу пришли. А после всего… Она всегда знала, что на самом деле у тебя было. Из того, чего она боялась. Или сама в том месте оказывалась, или мороком являлось.
Соколович зарычал горлом, в остов качели детской уцепился. Сколько ж баб, которых он потом, после морока, в ненашинских барах подцепил, Яся видела, о скольких ведала? Да сколько их вообще было? Да как она молчала, боги, как молчала-то? И как простить смогла и с ним быть?
Огняна в скамейку вжалась, руки в карманы куртки сунула, зажмурилась и истово пожелала исчезнуть отсюда. Она лишь несколько дней назад узнала, что Елисей — княжич. И как только думать смогла, так сразу и мысль за хвост поймала серую, гнилую — не пара она ему. В разных мирах живут дочь бражников и сын славных воевод-княжичей. И что с того, что у них настоящее общее? Война всех равняет, да война заканчивается. И что будет потом? Зачем рядом с княжичем она станет? Что даст светлому да золочёному?
Огня тонула в этих мыслях, да выплывала. Потому что Елисею верила. Словам его — тем, давним, на квартире съемной. Глазам его. Рукам, что, как невесту, за пояс её перехватывали. И деяниям его — когда всю свою волшбу положил, лишь бы с нею быть. Она выплывала только лишь на этом да на своём упрямстве, но что было бы, когда бы хоть раз Огняна увидела, как Елисей другую ласково обнимает? Если бы показалось хоть на миг, что Володя, о сыне рассказывая, глаза опустила?
И вечно непонятная, странная, дурная Полянская стала вдруг не просто соседкой по каземату, которая Решетовскую на лестнице обнимала и которую Мирослав для себя выбрал. Она стала вдруг Огняной, которая видит, как Елисей с Есенией целуются.
Решетовская перестала жмуриться и глазами, огня полными, на Сивку-Бурку посмотрела. Будь в ней волшба — сожгла бы гриву, как пить дать.
А потом о Ясне подумала. С которой морок не сняли. О мороке говорить нельзя, пока не снят, век замороченным ходить будешь, это всякий знает. Даже когда простой морок, лешим наведенный. А уж когда кауркой, так наверняка. Подумала — вот у Елисея перстни фамильные, терем резной, сапоги-скороходы от семьи достались. А Соколовича чем семья одарила? Мороком? Хоть бы скатерочка вышитая рыжей перепала после замужества, а не гадость эдакая! И для Ясны душегубка огонь своей злости переломила. Глаза на Мира перевела, руки тревожные в карманы сунула. Каурка — она вещая. Много видит, да, поди, не всё рассмотрит.
— А я? Я почему не видел Ясю с другими? — спросил Мирослав, к лошадке резко оборачиваясь.
Каурка опустила глаза, туфелькой песок прочертила.
— Не видел, значит не было.
Не было! Ничего не было! И ифрита не было — то только морок! И капитана ненашенского не было! И никого, никого после него у Яси не было!
— Славушка, милый, — тихо начала каурка. — Не пара она была тебе, не пара. Ты бы с ней измучился. Ну нельзя жить только под одеялами, нельзя без доверия, без надёжности. Нельзя, чтоб рядом человек был, который спину тебе не прикроет!