Соколович к каурке шагнул, за плечи схватил, как давеча, над землей приподнял. И тряхнул так, что у вещей зубы друг о друга стукнули. Проскрежетал угрожающе:
— Я с Ясной не в бой идти собирался, на то дружинники есть! Я жить с ней хотел!
Пальцы разжал, каурая на землю будто по воздуху опустилась. Взглянула снизу вверх, тяжело взглянула. Не согласна она была с ним, в правоте своей уверена. Мирослав над родственницей своей завис и замер вдруг. Так замер, что, Огне показалось, и дышать перестал. И слова будто на губах застыли, а ветер по детским горкам и лесенкам незнакомый шепот метал:
— Война. Трибунал. Приговор. Всё могло быть иначе. Что ты наделала?
А потом так тихо-тихо припечатал:
— Ты же одна у меня из семьи оставалась…
И поняла Огняна — сейчас ударит. Со скамейки одним прыжком до Мирослава долетела, лицо ладонями ухватила, от Сивки оттеснила, стала так, чтобы каурка не видела её лица. В глаза воеводе посмотрела остро, требовательно. А заговорила совсем по-другому, как медом полила:
— Ну что ты, Мирушка, что ты, родной! Было — и прошло. Всё к добру, слышишь? Что бы мы делали, когда бы встретились, а ты женат уже был?
Соколович, злой, ошалевший, понял Огняну не сразу. Смотрел на неё без выражения, а в глазах просьбу прочитать не мог. Он ничего сейчас не мог, только рушить и ломать, и кровавая пелена перед глазами была такая, что он и Решетовскую-то видел слабо. Снёс бы, наверное, и не заметил, да она взгляд его держала. Огняна всё говорила, по лицу гладила, и, когда он на неё осмысленно глянул наконец-то, руку правую подняла, только не висок потерла, а волосы убрала. Делай как я, Мирослав Игоревич, делай как я.
Огняна, не рискуя от бешеного каменного Соколовича глаз оторвать, Сивке рукой махнула — подождите, мол, в стороне. Взгляд Мира отпустила, на шею ему кинулась, к уху его губами прижалась, волосы светлые длинные на лицо себе невзначай бросила. И, молясь, чтобы у вещей лошади не было слуха как у сверчка, что всё обо всех услыхать может, зашептала душегубу в самое ухо:
— Она Ясне морок не сняла.
Мир вздрогнул, но Огня только обняла его крепче. Почувствовала, как он послушно положил руки ей на плечи. Услышала, как выдохнул. И только тогда отстранилась, сигареты в кармане его куртки нащупала, вынула и в ладонь ему вложила. «Я сама», — сказала. А сама к Сивке-Бурке пошла, что площадку детскую медленным шагом обходила.
— Он простит, — сказала Решетовская, идя в ногу с лошадью и все время сбиваясь — какая-то у неё походка была, будто пляшущая. — Не сразу, но простит.
Сивке-Бурка кивнула грустно, на Огняну посмотрела, на севшего на скамью Мира обернулась, снова кивнула, себе уже.
— Ты не бойся, я тебя морочить не стану, — сказала понимающе. — Просить меня о том уже некому, в просьбе такой я отказать не имею права. А сама не буду. Нет у тебя камня на сердце.
— А кто за него просил? — подала голос Огняна и почувствовала, как губы леденеют. Мирослав на них не смотрел. На скамейке сидел, курил. С силами собирался. Не убил бы кого, а то Решетовская не знает, на какую руку ему прыгать — у Соколовича ведущей не было, обеими бил одинаково.
— Так Марьюшка, покойница, — ответила лошадка.
Огняна едва сдержала недоброе ругательство. Никто тебя так, как семья, не переломает. Жива-матушка, да что ж волшебные со своими делают? На чужих бы отыгрывалась, своих, своих-то зачем так мучить?
— То к добру всё, — Сивка обнаружила карманы в пальто, руки в них, на ветру заиндевевшие, сунула. — Я мороков немало за сто лет наложила, род раньше большой был, могучий. Почти все — кто сразу снял, кто чуть погодя. Там просто — нужно шаг друг к другу сделать, а не прочь. Если прочь уйдешь, если правду будешь искать у кого другого, а не у того, его любишь, то девять лет придется мучиться. Там снять тоже не сложно — поговорить о том надобно. Вот и говорили. Все говорили. Все жили потом душа в душу. Славушка не смог. Значит — не его судьба. Не жить им вместе. Но к добру же! Остался бы с ней, так, глядишь, на тебя и не глянул бы. А ты девица славная.
Огняна кивнула. Славная, кто ж спорит. А сейчас ещё лучше будет.
— С Полянской морок снимите, окажите услугу, — попросила она усталым голосом, молясь, чтобы звучало убедительно. — Не хочу ей зла. Пусть найдёт свое счастье.
Сивка-Бурка кивнула, сердцу доброму радуясь.
— Отчего же не снять? Веди, девица-красавица.
Мирослав шёл тяжело, слова не говорил. Огняна обрадовалась — вот это точно к добру. Пускай молчит, пока с Ясны морок не снимут, потом пусть сам со своей родней разбирается, то не её печаль. Она в это ввязалась потому лишь, что понимала — страшно, когда единственная родная кровь предает. Тут не то что Соколович — тут кто угодно сломается. А морок снять надобно.