Ясна вышла к ним из клуба в одном лишь ифритовском костюме, безумного какого-то жемчужно-синего цвета, золотом искрящимся, затканного. От груди до самых чресел — лишь кожа нагая, тоже золотом отливает, цепочками подрагивает, в пупке камушек синий сверкает. От шеи к персям — тоже цепочки водопадом. На персях — бахрома живыми волнами на ветру колыхается. И волосы распущенные рекою, каменьями на цепочках поверх украшенные, одна лишь жемчужина на лоб ниспадает. Решетовская злорадно на Сивку глянула, пока та к Ясне шла, будто на тризну опаздывала. Бедная лошадка, она не переживет, когда правду узнает.
— Что-то случилось? — спросила Ясна вместо приветствия. Она так издергалась за последнюю неделю, что добра уже ни от чего не ждала. Особенно от странных гостей, выдернувших её прямо с выступления.
Ей не ответили — и Мир, и Огняна, боялись, что Бурка что-то заподозрит и морок снимать раздумает. И только когда Сивка отняла свою ладонь от глаз Яси, и та со стоном на землю рухнула, Мир, куртку с себя срывая, к ней бросился.
— Ясь, ты слышишь меня? Все хорошо уже, все пройдет. Яся моя, горе моё рыжее, — зашептал он в рыжие волосы, губы о её каменья сдирая и в куртку Ясну кутая. Плевать ему было и на то, что Сивка здесь, и что Огняна смотрит. На всё плевать.
Решетовская на ноги рыжей, в тапочки изношенные обутые, глянула, вздохнула, куртку расстегнула. Болеть волшебным у ненашей нельзя, это она точно выучила.
— Славушка? Что это значит, Славушка?.. — только и спросила Сивка-Бурка, на ответ не надеясь. И так понятно было, а спросила она от растерянности и от того, как ловко два душегуба ее провели.
Но Мирослав, Ясну стонущую на руки взял и на Сивку прямо посмотрел, пока Огняна ноги рыжей в свою куртку закутывала.
— Это значит, что Огняна Елизаровна, — очень медленно и вдумчиво ответил Соколович, — предпочитает княжича.
Решетовская фыркнула, хотя и понимала, что не к месту. На Сивку глянула победно, куртку круг белых ног завернула плотно и от Мира с Ясей отступила.
— К-какого такого княжича? — спросила остро лошадка, глядя на узкие кожаные ремни, что держали у пояса Решетовской нож. Душегубка ей перестала нравиться. Сивка лжи не любила, а особенно не любила той, которую разглядеть не сумела. Но откуда же была тогда волшба лиловая? Уточнила:
— Того ли княжича, о котором вы говорили, когда я подошла?
— Того, матушка, того, — гордо ответствовала Огняна и ушла следом за Миром с Ясной на руках.
Остановился Соколович только на пороге каземата. Огняна и порадовалась: с такой скоростью ходить — заболеть сложно будет. Хорошо воеводе с его ногами аршинными, а она едва не бежала следом. Согрелась.
Мир был страшен — черный, тусклый, каменный. Совсем каменный, даже когда шел, даже, когда голову поворачивал. Яся неловко обнимала душегуба за плечи, рыжая голова на мужское плечо никак не пристраивалась, моталась где-то в районе мирославовской груди. Ведьма бормотала, спотыкаясь на согласных:
— Не болит ничего, но ломает ужасно. Может, какая хворь новая? Скажи девочкам, чтоб ко мне не подходили, вдруг заразная?
— Это не хворь, Ясь, — без выражения ответил душегуб, усаживая рыжую за стол. Стащил с нее куртки. Сделал знак Огняне — присмотри. Вышел.
Ясна ткнулась лбом в стол, перекатила голову направо, налево. Замычала невнятно, замолчала, снова замотала головой. Потом вдруг проскулила жалобно, едва слышно:
— Прям в глаза впечаталась. Мир, у нас что — новое наказание ввели? Теперь без сна показывают? Убери, а? Не хочу смотреть, не хочу, три года во сне любовалась!
В ту же минуту ровно села, зажала ладонями виски. Поймала взглядом Огню, моргнула, спросила вполне нормальным голосом:
— Кофе у Светы попросишь? Она машину купила, очень вкусный получается, — повернулась к попугаю, уткнувшему клюв в раму. — Спокойно, Воробей. Сейчас, пять минут посижу, все нормально будет.
И тут же с размаху голову на стол уронила, Огняна только ладони подставить успела.
Вошёл Соколович, в одной руке — чашка, в другой — горсть конфет. Поставил все на стул, отнес в свой каземат. Забрал с Ясиной койки одеяла, мех, подушку, закинул к себе на матрас. Поднял рыжую за пояс, да за полураспахнутой дверью с нею и исчез.
— Кофе, Ясь, — услышала Огняна тихий голос Соколовича, — Света налила.
Больше ничего не слышала, только ровно-гулкий мирославовский шепот. Громкий, но через стену ни слова не понять, такие стены в их казематах особые. Потом тихо стало, чашка звякнула. Снова шепот. Снова чашка. Конфеты зашуршали. А потом Яся захохотала. Дико, буйно, радостно. Словно ее повесить обещали, а потом смилостивились — да ладно, уж, пристрелим тебя, матушка.