Рыжая смеялась взахлеб, пытаясь что-то объяснить, но все не получалось. Глупость какую-то несла несусветную. Плевалась, стонала, снова смеялась.
— Да ведь… Послы… Бумаги… Год!.. Позволили… За допуск… Финистович! В тот день! Да я же!..
Огня встала, вышла из каземата, тихо за собой дверь прикрыла. Села в коридоре на скамейку — Зоряну дожидаться. Посидела, подумала. Пошла на кухню, выбрала там бутылку с наливкой. Вроде, старшая апельсиновую уважает. Или это абрикосовая? В любом случае, оранжевая там одна стоит, последняя.
По коридору сновали соседи: с грязными тарелками, мокрым бельем и взаимными претензиям. Марина искала веник. Вика — тишины. Теф — тысячу до конца недели. Яшка — красную точку, которая прыгала из Ксанкиной белой палочки.
А три часа спустя старшая и младшая ведьмы сидели на той же скамейке вдвоем: Огня — ровно, Зоря — ноги в джинсах подобрав к поясу. Послушав Огнянин рассказ, Лешак махнула четверть бутылки из горла, как воду. И теперь молчала, глаз не открывала.
Душегубица, сжавшись, ждала — петь станет? Вспомнилось, как Полянская ей говорила: если Зоря поет — или за руки ее хватай или на пол падай. Вот Решетовская и пыталась понять — что старшей лучше будет. Но Лешак не пела. Наощупь снимала с пальцев кольца, складывала в карман куртки. Потом вытаскивала, надевала. И так по кругу, с закрытыми глазами.
Наконец, Зоря кольца сняла, в карман положила. Повела ладонями по лицу, спросила с интересом:
— В жизни каурку вещую не видела. На что это копытное похоже?
— Патлы белые, глаза странные, грудь колесами. Говорит, словно ржет, — пожала плечами Решетовская.
Старшая усмехнулась в ладонь, как Полянская. Или это Полянская как старшая?
— Значит, говоришь, сама сняла? — уточнила Зоряна. — Через три года? Хотя могла на девять лет оставить?
Огняна кивнула. Зоря встала, куртку одернула, лоб потерла. Улыбнулась очень ласково, так обычно голодные волки щерятся. И к двери пошла. Остановилась, обернулась. Сказала задумчиво:
— К комендантскому часу вернусь, даже раньше должна. Но если что случится — хватай Ясин телефон, набирай меня. Я у нее в Зорынычах числюсь. Спасибо, Огняна.
И ушла.
Решетовская еще немного в коридоре посидела, нечего делать — в комнату пошла. Лампа маленькая горит, простыня на окне от фоточки шуршит, Воробей молчит, стол с тухлой кашей в тарелках поскрипывает. А за стенкой тишина как на погосте. Заглянула туда в щель от приоткрытой двери, на всякий случай. Мирослав сидел — ботинки на матрасе, колени согнуты, спиной стену подпирал. Одной рукой рыжую к груди прижимал, второй косы ей распускал, по голове гладил. И шептал что-то тихо очень, не останавливаясь.
Глава 8. Ночь
Глухой ночью, когда Огняна и вернувшаяся задумчивая Зоряна уснули, а Ясна и Мирослав всё ещё никак не могли расстаться, тишину прорезал противный крик попугая:
— Кар-р-рау-ул! Воздуш-жнай-я тр-р-рево-о-ога! Р-р-рота в р-р-руж-шьё!!!
Мирослав вскочил с матраса, едва не запутавшись в Ясиных жемчужно-синих одеяниях. Влетел в каземат, где горел один только слабый ночник, и понял, что не знает, к кому кидаться: Лешак со стоном раздирала ногтями грудь, Решетовская молча рвала руки из веревок и из суставов, да так яростно, что что-то трещало — не то веревки, не то сухожилия. Воробей замер на карнизе, том, который над дверью зачем-то прибили, и хрипло рычал, вцепившись клювом в сырую обоину.
Всё решила Яся — она синей молнией бросилась из-за спины Мира к подруге, рукой под подушку нырнула за кольцом резиновым, в зубы сунуть. На кровать запрыгнула, за локти старшую ведьму ухватила. Мирослав всю эту программу наперёд знал, налюбовался из окна всласть. Потому, не теряя времени, к Огняне, молча бьющейся, склонился, да и рванул верёвку где-то в ногах душегубки, которая в одно движение распутывала всю сложную вязь узлов на Огняне. А чего он хотел, спрашивается. И так сколько дней спокойно было, теперь только успевай.
Огняна вскинулась сразу, как только почувствовала, что веревки ослабли. Руками в простыни вцепилась, рыть принялась.
— Елисей! — захрипела она, пытаясь разорвать матрас. — Елисей!!!
— Бинарное соединение химических углеводов… химических углеродов, — бормотала Яся, пока Соколович пытался как-то поудобнее перехватить буйную душегубку. Он стоял скалой у её кровати, и держал Решетовскую поперек туловища — со спины, чтобы ей не удобно было нападать, и никак не мог ухватить беспокойные руки. Зоряна выла — на одной ноте, протяжно, громко, жутко. Огняна задыхалась. Ясна рассказывала про нитриты.