Через полминуты лучшая душегубица из дружины Елисея Ивановича смирно сидела в продавленной ямке на полу (что за ковер такой, гладкий и скользкий? И почему здесь пол вечно с ямами?), держала на коленях белую каменную лохань, грустила, что с волос вода льется и лениво слушала, как на неё орет куница с разноцветными патлами, упоминая нечистого, треснувшую раковину, отодранную штору и моральную травму у кота.
— Света, цыц! — на пороге бесшумно возникла Лешак с подозрительно красными глазами, выдрала из рук Огни лохань, воздрузила на место, ногой подтолкнула к душегубице тряпку, которую выудила из-под корыта. — Раковина наша уже два года как треснутая, и уже год как для красоты стоит, сама знаешь. Шторку заменим, давно собирались. Коту сметаны налью. А ты на Огняну кричи потише, она девочка убогая, росла с волками, мылась в реке, душ первый раз видит. Сейчас все уберёт.
Как ни странно, куница заткнулась, пожала плечами и бодро поскакала на кухню. Зоряна замотала на двери шнурок, подняла злую от таких речей Решетовскую на ноги, и сама быстро вытерла воду с пола.
— Что смотришь? Не знаешь, как краны крутить? Где право, где лево — душегубов учат? Вот и экспериментируй.Только в следующий раз чтоб без жертв. Выключатель наш крайний, шкафчик вот этот. Мыло, шампунь — это на волосы, убогая, на волосы. Крюк для полотенца — вон тот. Мойся, пока воду не выключили. Крапивное семя.
Смывая под душем, с которым она всё-таки справилась, злые слёзы унижения и отчаяния, Решетовская ненавидела мир и себя в этом мире. С ужасом она понимала, что волшба — это не только зверя разуметь, дождь останавливать или раны врачевать. Волшба, которая утробным огнем горела в них, давала ей ловкость. Силу. Сноровку. Шесть лет в стане душегубов закалили её тело, научили пользоваться утробным огнем. А теперь он был погашен, и ведьма узнала, что на самом деле может не так уж много. И не так уж хороша во всем том, в чем привыкла быть лучшей, потому что основу этого всего отняли. Если бы она захотела стать душегубом в этом страшном мире, ей пришлось бы половине учиться заново. И узнавать себя ей тоже придется по-новой.
Её сделали калекой.
У неё отняли не привилегию волшебной жизни — у неё забрали самое сердце.
Хотелось домой, в пахнущие еловой смолой светлицы, к огню, который зажигался одним дыханием, к дождю, который можно было вызвать одним лишь заговором. В стан душегубов, где было хорошо, даже когда было погано.
Наутро после прилюдного обморока Решетовской заниматься запретили. Она бродила по лагерю как неупокоенная, трижды наткнулась на неизменно сурового Елисея Ивановича. Ничего в него обращении не выдавало ночного происшествия, он реагировал на Огняну ровно и отстранённо. Будто ночами был другим человеком.
К обеду Огняна не выдержала безделья и подловила Елисея Ивановича, когда он возвращался с одной из дальних полян для борьбы. Впереди него в десяти саженях шёл мокрый от пота раскрасневшийся Ратмир. От влаги его кудри свернулись, казалось, ещё туже. Владимира снова будет дразнить его ягненком. Решетовская дождалась, пока бывший недруг минует густой ельник, за которым она притаилась, и вышла на тропу перед наставником.
Он заметно удивился, посмотрел в спину удаляющегося Ратмира и кивнул Огняне свернуть с тропы в заросли молодых ёлок.
— С ума сошла? — зарычал Елисей приглушённо.
— Я на охоту хочу, — упрямо ответила она и оглянулась. В колючих лапах елей было уютно и хорошо. Пахло свежей смолой и прелым листом. — Возьмите меня сегодня в лес.
— Огня, так нельзя. Или подойди и скажи при всех, или дождись меня ночью. Если Ратмир нас заметил, у тебя могут быть проблемы, — Елисей злился, но Огняна уже привыкла, что он постоянно на неё сердится.
— У вас тоже. Я хочу на охоту.
Наставник долго и шумно выдохнул, смиряясь с тем, что переделать упрямую Решетовскую уже не получится, раньше думать надо было.
— Если к вечеру…
В лагере заиграл рожок. Не ко времени, и мелодию, которую все знали, но давным-давно никто не играл. Ведьма замерла, прислушиваясь. Может, показалось? Елисей рядом напрягся и вытянулся. Рожок повторил мелодию, и теперь больше не могло быть ошибки — это была боевая тревога.
— Война… Елисей, война!..
В лагере царило плохо управляемое возбуждение. Елисей отправил Огняну к её товарищам, а сам бросился наводить порядок. Обережные костры погасли сами собой — это старшие волхвы погасли всё пламя в мире. Чтобы лишить ненашей их оружия и их железных повозок, и перетянуть преимущество на сторону волшебных. Без огня — огня как такового — не стреляли автоматы и не ехали БТР-ы.