— Ложка на столе, — скомандовала Зоряна, втаскивая рыжую на кровать. Огня метнулась к своей койке, одеяла ворохом ухватила, а обернулась — и обмерла. Соколович нёс к Ясе раскалённую ложку.
— Ты с какого дуба рухнул, Мирослав Игоревич? — прошипела душегубка.
Ясна от имени Соколовича зажмурилась и дернулась снова скатиться под кровать, но Зоря не дала. С одного душегуба на другого глянула.
— Да давайте уже эту проклятую ложку, — засипела она. — Ей же плохо! Заново накалите только!
Соколович на ложку глянул, на пол бросил, к кровати Яси метнулся, на колени упал, ногу бледную и холодную поймал, как-то хитро стопу перехватил и нажал на что-то. Рыжая вскрикнула от боли, дернулась, глаза, накрепко зажмуренные, открыла. Мутные, больные, но осознанные. Мира увидела, по имена слабо позвала, руки едва живые протянула. Душегуб у Решетовской одеяло рванул, так, что два других упали, Яську в него завернул и молча в свой каземат унёс.
Зоряна за надзорщиком проследила, Воробья погладила, на душегубку посмотрела.
— Сигареты хоть оставил?
— На лестнице лежать должны.
— Пошли.
Ведьмы курили на лестнице. Потом ели в каземате. Потом пили на кухне. И снова по кругу, пока головы не закружились, у обеих и сразу.
Парадная лестница была грязнее черной — эту Яська не мела, не убирала. И окно вроде целое и с подоконником, но какое-то неприветливое. И народу по ней шарится немеряно.
Пока Огняна с Зоряной на ступеньках сидели, на подоконнике курили, на весу в третий раз ужинали, душегубица узнала много нового. В соседней квартире — три собаки. На два этажа ниже — приют для бездомных, который в бумаги не внесен. Над ними — чердак, вон лесенка есть, да и ключ где-то был.
— А как думаешь, семя крапивное, на детях диковинная родня Мирослава Игоревича отражается? — спросила Зоряна, окурок в полную пепельницу пристраивая. Язык её ещё не заплетался, но всё же количество выпитого и выкуренного выдавал. — А то родит ему Яська какую-нибудь неведомую зверюшку пернато-копытную, и принимай потом претензии в духе царя Салтана.
Душегубица, стоящая с тарелкой снеди, ткнула котлету вилкой и невинным голосом поинтересовалась:
— Сивка-Бурка жива осталась?
— За кого ты меня принимаешь? — обиделась старшая, цепляя из тарелки Огняны солёный огурчик. — Я — исключительно мирный атом!
Проигнорировала непонимание в глазах младшей, дожевала, потянулась за чаем, стоявшем тут же на ступеньке, около пепельницы.
— Ничего этой вещей не будет — хвост и грива отрастут, парша уйдет, копыта облазить перестанут. Через девять лет, как и положено. Я обычаи чту!
Решетовская отсалютовала Лешак вилкой как мечом. Она бы, например, просто убила. Или избила. Или… в общем, до изощрённой мести Огняна бы не додумалась, ярость сделала бы своё дело много раньше. Мысль какая-то мелькнула в голове, но с наливкой столкнулась и растворилась.
Душегубица согнулась, ушибленную голень потёрла ладонью. Если они будут каждый раз с Соколовичем драться, разнесут каземат к лешим, а соседи полицию вызовут. Да потому что Светка с Тефом — пушистые зайчики по сравнению с двумя выученными душегубами, из которых хотя бы один бьётся не на жизнь, а на смерть.
— Больно? — спросила Лешак, чай прихлёбывая. Голос её трезвел на глазах. — Я у тебя Тирлич-траву видела. Хочешь — примочку сделаю.
Огняна плечом пожала, волосы со лба убрала.
— Потерплю, не велика беда. Лучше приберечь траву-то. Вдруг что посерьёзнее приключится. А к такому я привычная.
— А нам, видать, к вашим боям привыкать придется, — беззлобно вздохнула Зоря. — Стены чем мягким может, обить? Или подушек накупить, на пол набросать? Я в спортивных залах здесь очень маты уважаю, вроде и упал, но голова цела осталась, руки-ноги не вывихнул. Надо Соколовичу сказать, он оценит.
Огняна фыркнула с сомнением. Не оценит. Душегубов учат в чистом поле да на в лесах на вырубках. Где пней али злых колючек больше — наука биться быстрее идёт. Вмиг понятливым становишься.
Зоряна чай допила.
— Ладно, спать пошли.
Огняна вскинулась на старшую испуганно, и та поняла без слов:
— Нет, второй раз за ночь нельзя показывать, спи спокойно. Хотя раньше и всем сразу не показывали… Какое-то там божедурье сегодня дежурит, — рубанула Лешак и чашку на подоконник грохнула.