— Четыре, — тем временем говорила Зоряна, разгибая пальцы, — Три. Два. Один. Пли!
В ту же минуту за стенкой заорали на три голоса. Ведьмы привычно рванули посмотреть.
По коридору прыгала стиральная машина. Бодро так прыгала, почти как черт на помеле. По полу текла вода. За водой ползала Марина с тряпкой. Рядом стоял какой-то незнакомый молодец, чесал в затылке и бормотал: «Ну, не вечный же у нее заряд, в самом деле?»
Чуть дальше высокий дуб задумчиво покачивал лохматой зеленой головой, тряпичной, конечно, но очень правдоподобной, и твердил:
— Это болты транспортировочные. Ты не сняла.
Чуть левее девица в красном сарафане и кокошнике, крутясь с иголкой вокруг заморской принцессы Полянской в шароварах, возражала:
— Это пружины на амортизацию. Ты не поставила.
Заморская принцесса стояла, не двигаясь, и говорила в телефон:
— Конечно, я все понимаю. Три раза. Отработаю. И еще отработаю. И штраф сними, конечно. Что? Какую делегацию? Нет, ни за что. Слушай, а ты не знаешь, почему стиральная машинка прыгает? — чуть отодвинула трубку от уха, и добавила свои пять копеек:
— Это еще гладкий пол может быть, скользко ей.
Лешак перевела взгляд на изрытый ямами и щелями пол, сложилась вдвое, застонав от хохота. Огня закрыла глаза ладонью. Досчитала до пяти. Отвела руку. Вдохнула. Вспомнила, что Вика, а ныне девица в сарафане, — актриса. Вроде на сцене играет. И костюмы шьет. А в роли дуба — её молодец, тот, который в старинной военной форме щеголял. Хороший костюм, кстати, сразу понятно, кто таков. Ствол в сучках, ветки в стороны, мочало на голове зеленое, издалека вполне за листья сойдет. Сама Вика в длинном сарафане зашивала на Ясе ее многострадальный синий ифритовский костюм. Марина ругалась сквозь зубы, собирая воду. А машинка стиральная и правда прыгала.
— Зоря! — громким шепотом позвала Ясна через коридор, будто так её никто услышать не мог. — Зоря! Это наш?
Лешак округлила глаза и тут же в воздухе растаяла. Только дверь входная хлопнула. А Огняна как-то сразу вспомнила, о чем вчера спросить забыла. Если Зоряна так уверенно пообещала Сивке девять лет жизни без гривы, но с паршой, как старшая, скажите на милость, до каурки добралась? В волшебный мир из каземата? И как снадобье сварила такое? Или волшбу нанесла… И… что…?
— Да из розетки выдерните, идиоты! — рявкнуло у душегубицы за спиной.
Решетовская оглянулась, пригнулась и чуть не взвыла мысленно. Снова, снова за спину ей зашли, а она не почувствовала!
Даянин муж, собственно, за спину зашедший, и, видимо, окончательно решивший перейти на понятный всем язык, переступил через Марину, скорчившуюся на полу, выдернул шнур и пошел на кухню. Через минуту пошел обратно, на этот раз переступив и через Марину, и через лужу. В руках Гурам держал огромную кастрюлю в полотенце.
— …А обед по расписанию, — кивнул кудрявый дуб мочалом, провожая глазами широкую спину.
Рядом с Огней нарисовалась Зоря, махнула рыжей, отрицательно покачала головой. Потом вдруг непривычно пристально глянула на Решетовскую, нахмурилась, взяла Огняну за плечо и в каземат потащила, особо не церемонясь. Толкнула на койку, втиснула в руки чашку с морсом. Села напротив и спросила спокойно, будто так и надо:
— Коммунальный синдром начался? Хочешь не просто всех их убить, а прямо сейчас убить?
— Не хочу, — не зная, что ответить, Огня всегда открещивалась. Во всяком случае в коммуналке этой — всегда. Ты брала чайник? Нет! Ты видела веник? Нет! Ты открывала дверь? Нет!!!
Здесь проще сказать нет, чтоб потом не быть ни в чем виноватой, не слушать вопли, не вникать в нытье, не дергаться из-за мелочности этой, из-за глупости! Решетовскую раздражало здесь все, все! Но больше всего — свое непонимание. Как она, которая в плену выжила, в Трибунале смолчала, Елисея от себя оторвала по живому и рассудком не тронулась, как она может слушать про ботинки какие-то и думать, что их на место поставить нужно было? Как та, которую вешали, два раза вешали! расстраиваться может, заходя на кухню и понимая — обе печки заняты, ей подождать придется? Да она только ночью сегодня сама, сама подумала, что Соколовича избитого ей простят, а вот за вазу извиниться надобно и новую купить. Вазу! При том, что ночью они с женихом рыжей на смерть дрались, пока та на них смотрела. Что ж за мерзость — квартира эта коммунальная, что она в человеке воспитывает? Или, может, мерзость эта всегда в человеке есть, да просто не всегда наружу вылазит?
Огняна дернулась. Ей вдруг так страшно стало, так дико страшно, словно она из ведьмы в тину какую-то болотную превращается. Попыталась встать, чтоб в ванну метнуться — то ли тошнило, то ли крутило, то ли плакать хотелось. В ту же минуту Зоряна ее обняла, как она одна умела — со спины. Чтоб смотреть на старшую было не обязательно, чтоб она твоего лица не видала, да еще чтоб рука с чашкой у Огни была свободная, и та пить смогла. Старшая держала крепко. Не качала, словно маленькую, не шептала ласково, как рыжая, от чего вечно рыдать хотелось. Зоря говорила спокойно и четко, как со взрослой. Будто на занятиях. Но обнимала так, чтоб все равно легче становилось.