— А ты чего хотела, птица моя? Ты думаешь, нас просто так в эти коммуналки запихнули? Тут все просчитано, все продумано. Коммуналка каждой волшбе сопротивляется, любую развеет, расплавит, размажет. Волшба — дело тонкое, личное, а в коммуналке все общего пользования. Коммуналка — это не друзья, не соратники, это не дружина твоя и не наука моя, что была когда-то. Соседи — это твои попутчики вечные: не близкие, не далекие, никакие. Но если вдруг не поладишь с ними — жизнь адом сделают, растопчут, выживут. Быт, птица моя, быт всего сильнее в этом мире. В любом мире. Быт всех перемелет, всех пережует, быт все убивает. И всех калечит. Ты вот видела, как головы из-под мечей падают, как пытают на войне. А я — как человек перестает человеком быть, как резать, мучить соседа бросается, как подлости одна за одной делает и с ума сходит. Из-за мелочи какой-нибудь, из-за ботинок или света невыключенного. Знаешь самую страшную казнь? Капля воды на темечко. Вот коммуналка — это та самая капля воды и есть. Ты пей, птица моя, пей. Наливки сегодня не дам, а сигареты Соколович на службу с утра уволок.
Решетовская стучала зубами о край чашки и бездумно смотрела на израненный ее ножом волшебный шкаф.
Глава 9. Барабашка
К вечеру следующего дня Мирослав устал загнанным волком, но, прыгая во дворе казармы в Колодец, всё-таки решил, что прямо сейчас оказаться в каземате он не готов, и потому выбрал заброшенный завод. Идти от него до коммуналки долгенько, как раз хватит времени чтобы выдохнуть и собраться с мыслями. А ещё покурить. Соколовичу очень хотелось курить, но пачки сигарет в его карманах, набитых мятой и клубничной жвачкой, не оказалось. Можно было всё-таки выйти из шкафа, спуститься вниз, сходить в ближайший ларёк, вот только тишины ему хотелось куда больше, нежели табака. Всё равно, хоть и начался комендантский час, Решетовская без него спать не ляжет, приказа не ослушается. Значит, можно и прогуляться.
Оттого Мирослав спокойно шел сейчас по темным улочкам равнодушного города, сунув замёрзшие руки в карманы, и думал о том, что последние дни здорово подорвали его обычную невозмутимость. Был и у Соколовича предел спокойствия, и, странно, но именно сегодня он подошёл к этому пределу вплотную. Быть может, потому что по дороге не попадалось ни одного магазина с сигаретами, а сворачивать не хотелось. Или потому что усталость и голод всегда делали его раздражительным. Или потому что Яся, и Сивка, и Огня, и Светозара с кикиморой и Преволшебной, и всё вместе и сразу.
Кощунство, но ему так хотелось на войну. Где-то на юге у ненашей опять стреляли, на востоке освободили большую группу заложников, в столице накрыли террористов и предотвратили взрыв. А он торчал в проклятом каземате и каждый день решал ворох непривычных, непонятных каких-то дел, и никак понять не мог, а решил ли он их вообще, или просто вышел из боя с наименьшими потерями, да девчонок своих спиной прикрыл. Коммуналка раздражала Мирослава сама по себе своими мелочными заботами и дрязгами, возведенными в какой-то неестественный абсолют. Тем, что в этом всем то и дело участвовала Яся.
Сигареты он так и не купил — забыл. Вспомнил уже этажу к четвертому, но возвращаться не стал. Решил сперва все-таки поужинать — он ел в последний раз, кажется, вчера. А потом можно будет и до магазина прогуляться, себе сигареты взять, Ясе — апельсинов.
В каземате глазам Мирослава предстала картина практически лубочная: на кровати Решетовской сидели в обнимку три ведьмы и упоённо рыдали взахлеб. Точнее, рыдали Зоряна и Огняна, а Ясна вокруг них по обыкновению наседкой порхала. Попугай тоскливо за окно поглядывал. На шахматном столе вперемешку валялись детские рисунки, надкусанные пирожные и разбросанные игрушки, которые племянница Огняны оставила — не понравились.
Светозару Решетовскую передали под опеку Василисы Преволшебной с полного согласия Огняны Решетовской, в каземате коммунальном по приказу князя Игоря. Василиса такого позволения добилась. Как у неё это вышло — никто не знал, добросердечием да интересом к мелким семейным делам своих подданных жестокий победитель войны, князь Игорь, никогда не отличался. Василиса ещё и нарочно опоздала — чтобы Огняна попрощалась по-человечески, чтоб день вместе провели. Так что Светозару с Кошмой Мир в каземат привел, а потом весь день коммуналка на голове ходила. Девчонка была, хвала богам, чуток помягче тетушки. Волосы посветлее, сама повеселее, что ей говорили — слушала, если просили — делала. Но вопросов в минуту задавала полсотни, и на все ответы требовала. Огняна ее на спине катала, с котами знакомила, на мечах биться учила, везде за малой бегала, жадными глазами смотрела. Девчонки приволокли игрушек, Зоря — книжек с картинками гору, Яська — конфет с пирожными. На велосипед малую сажали, в ванной купали, косы заплетали, в общем, крик гам до потолка. Потом Огняна с Зоряной на лестницу плакать бегали, а рыжая с мелкой песенки учила. Когда Василиса пришла, Мир думал — потише станет. Куда там! Вчетвером носились в коридоре, все лыжи со стен свалили. А потом уже с Василисой вместе рыдать ходили. Правда, на другую лестницу.