Одним из условий Огняны было то, что кикимора при ребенке останется, по крайней мере, пока сама Решетовская не вернётся. Одним из условий Василисы — что Огняна к ней в терем жить придет. А ещё Василиса подарок принесла. Решетовская как ткань бархатную развернула, так и ахнула. Руками в кольчугу вцепилась, под восторженное сопение Светозары на свет вынула тяжёлое текучее полотно, в руках колечками как вода перетекающее.
— Как раз то, что нужно в коммуналке, — скептически прокомментировала Зоряна.
— Это же моя, — не поверила своим глазам Огняна, и отвернула маленькую стальную бляху, на которой выбито было её имя, прежде скрытое волшбой.
Василиса нашла и могилу сына, и его жены, и старую кольчугу, отобранную у Огняны в плену.
Пока девчонки веселились, Мирослав то Кошму в ее девичьем обличье от Тефа отдирал (кикимора чары свои на ненашах испытывала с фанатизмом Лешак), то Вику слушал (трубы на кухне красить надо!), то пробки вкручивал, что перегорели, то поесть мечтал по-человечески, а вокруг одно сладкое попадалось, зачастую детскими зубами надкусанное.
Когда к вечеру время подошло, надзорщик провел Василису с мелкой и Кошму к колодцу. И теперь, домой вернувшись, рассчитывал хоть на бутерброд. Куда там. Снова рыдают! В телефон втроём вцепились, все голоса в один гул слились.
— Вот смотри, какая она на этой фотографии красавица!
— А тут такая смешная!
— А вот здесь так на тебя похожа!
— Такая умница — сразу пять букв запомнила!
— Такая ловкая — раз, и голову кукле отодрала!
— Такая добрая — Воробья блинами кормила!
— Г-а-а-а-дость! Г-гены! К-к-х-у-у-у-кла! — рычал из скелета попугай, но его никто не слушал.
Соколович повернулся к невесте:
— Ясь, ужин?
Рыжая сверкнула глазами возмущенными — какой тебе ужин, душегуб бессовестный, у людей тут переживания сердечные! Мог бы посочувствовать! Соколович предпочел бы, чтобы сочувствовали ему, а ещё не рыдали так, будто целую дружину погубили. Чего страдать-то? С ребенком все хорошо будет, все живы, все в порядке! Махнул рукой и сбежал за сигаретами. Девичьих слез Мирослав не выносил.
Елисея он увидел, едва открыл подъездную дверь. Наставник сидел на скамье, сложив руки на груди, равнодушно рассматривал какие-то жиденькие цветочки в клумбе, в темноте и не разобрать, какого цвета. В клумбе что-то шуршало — видать, еж, живущий на ближайшей помойке, никак не впадет в спячку. Зря, на самом деле, вороны днесь обещали заморозки. На пальце княжича тускло поблескивало витое колечко. На лице была обычная хладнокровная безмятежность, быть может, чуть более жёсткая, нежели обычно. А ты ли, мил друг, тут на днях с ума сходил? Мирослав ухмыльнулся. Показал бы ему кто воеводу Соколовича в тот день, когда он узнал о приговоре Ясны Полянской, то ещё зрелище было, небось. Впрочем, Глинский соскреб себя воедино быстро и ловко — сидит, как ни в чем не бывало, даже синяки с лица свел. Спокойный, уверенный, будто не под казематом, где любимая томится, а во саду около терема. Мирослав вообще не знал никого, кто был бы в притворстве более умел, нежели Елисей и Яся.
Елисей Иванович не глянул на надзорщика, даже когда Мирослав Игоревич сел рядом с ним. Только протянул пачку любимых мировских сигарет, молча. Надзорщик, уставший настолько, что у него не было сил даже возмутиться явлению Глинского, принял пачку и с удовольствием закурил, растворяя в дыме последнее раздражение. Чего он ждал, собственно? Что княжич не найдёт дороги?
— Заходил? — спросил Мирослав, докурив сигарету до середины.