Елисей повернул к нему спокойное лицо, головой покачал, чуть улыбнувшись.
— Как она? — спросил в свою очередь, откидываясь назад на скамейку и с Мирослава внимательных светлых глаз не сводя.
— Паршиво, — не стал кривить душой Мир. — Рыдает во сне и тебя зовет. Племянницу свою отдала сегодня Преволшебной. По ночам привязываю её к койке. Когда показывают — каземат разносит и бьётся насмерть. Ты за этим пришел?
Елисей снова покачал головой. О племяннице спрашивать не стал — и так все от Пуга доподлинно знал. Даже то, что Огня ему рассказать не смогла. Вынул из внутреннего кармана кожаной куртки письмо.
— Передашь?
— Куда денусь.
Они посидели ещё, помолчали. Мир докурил, новую сигарету вынул. Еж прошуршал куда-то в кучу листьев и пропал. Ночь стала ещё гуще и холоднее, и мимо них ходило всё меньше людей, а в подъезд и вовсе никто не входил. Только вышел сосед с мусорным ведром в тапках на босу ногу, да и скрылся в подворотне.
Елисей дышал холодным воздухом пополам с дымом сигарет и думал о том, что до Огняны — шесть этажей, а нельзя. Особенно сейчас. И верить тоже никому нельзя, а выбора нет. Что ему сейчас придется руки по локоть в крови выпачкать, иначе в той крови все волшебные захлебнутся к чертям. Что он никогда не хотел этой ноши, и принял её только для Огни. Что всегда, всю жизнь делал всё, чтобы не было лишних смертей. В лес наставником ушёл, девчонку свою из каземата умыкнул, под сверх-вышку головы их подставив, лишь бы войны не было, никогда больше не было, а пуще того — войны междоусобной. Что, будь его воля, Елисей поменялся бы с Миром местами, и заботился только о трёх осужденных ведьмах со всеми их бедами, такими горькими, но такими маленькими по сравнению с тем, что ему нужно переиначить целый огромный волшебный мир, предотвратить тщательно развязываемую войну и свергнуть абсолют их веры — Правь. Одному. Да, у него есть Есения, Пуг, Любомир Волкович и ещё с десяток мелких помощников, но ни одному из них он не может рассказать всего, и не потому что не доверяет.
Елисей знал, что у него выбора нет. Иные пути бывают неизбежны. Но от этого легче ему не становилось. Поцеловать бы Огняну сейчас, вымолить прощение. А ещё лучше — меч ей в руки дать, в кольчугу облачить, да рядом поставить. Когда она плечом к плечу с ним сражалась, у Елисея Ивановича всё получалось. И вера была, и сила — сокрушить, защитить, сберечь. А когда Огню ненаши уволокли, княжич Глинский на одном лишь горе и ярости воевал, не щадил никого. Страшен был и безжалостен. И теперь таким же стал. Слёту.
Мирослав от печалей побратима далеко был. Он думал о том, что не иначе наставник с чем-то ещё пожаловал, письмо-то можно было и в казарме незаметно передать. Что если в эту ночь ещё кому-то покажут, он скурит всю пачку сигарет в одиночку. А если покажут Решетовской и снова придется драться, следя, чтобы она об него не убилась и девчонкам не навредила, то Соколович напьётся. Всех под замок посадит, дабы под присмотром были, а сам напьётся. И не наливками, не медовухой даже.
Водки. Налейте надзорщику кто-нибудь водки.
— Я ей заговор от дальней смерти нашёл, — прервал молчание Соколович, что само по себе было для него большой редкостью.
— Я твой должник, — согласился Елисей так обыденно, будто они о колчане со стрелами говорили. — Что хочешь, проси.
Ответ у Мирослава всегда был готов, и всё-таки он промедлил, прежде чем произнести, и тем самым обнажить перед Елисеем душу. Впрочем, Елисей Иванович ему и так Решетовскую доверил, куда уж больше-то. Соколович наклонился, сигарету об асфальт затушил, окурок в урну прицельно метнул. Сказал в тон княжичу, размеренно и без волнения:
— Ясна Полянская. Любой ценой.
Елисей Иванович кивнул, на товарища не глядя. Побратимы, одно слово. Всё к ногам своих девчонок сложат, глазом не моргнув. И заняться этим делом придётся сейчас — пока жив, а жизнь Елисея Ивановича Глинского — вовсе не обязательное условие завтрашнего дня. Он взял со скамьи рядом с собой увесистый мешочек, поставил перед Миром на шершавые, давно не крашеные доски.
— Пригодится. Там золото и живая вода. Два флакона, Мир. Один — твоей.
«Яська с Зоряной разделит, как пить дать», — с неудовольствием подумал Мирослав, но ничего не сказал. Постучал по колену пальцами. На приятеля посмотрел, спрашивать более ни о чем не стал. Что Елисей тут парочку своих наушников поставил — это Мир и сам догадался, и, в общем, правильно наставник сделал, Соколовичу чуть проще будет. А вот во что влетел сам Глинский, уточнять без толку — всё равно же не ответит правду. Перестрахуется. А неправды о княжиче надзорщику сегодня в казармах полные уши налили. Да такой, что уши-то у него и привяли.