Мирослав на Глинского снова глянул и подумал — сейчас встанет и на войну свою уйдет. Непонятную какую-то, а, значит, опасную, и интересную, и — сомнений нет — нужную. А Мир поднимется на шесть этажей в казематы с тремя рыдающими ведьмами. Тапочки в коммуналке считать, думать, как бы ничей чайник рукой не задеть, не вовремя в ванную не войти или кота на улицу не выпустить. И так ему тошно стало, что хоть сейчас с Елисеем иди. У каждого своя ноша, спору нет, но душегубу да славному воеводе тащить лямку службы надзорщицкой — что потерчат болотных жизни учить. И не сложно вроде, да бесполезно и муторно до леших.
Елисей и правда поднялся. Куртку одернул, на дом посмотрел с тоской чёрной, к уверенности его не шедшей, к Миру повернулся:
— Как что по Ясне найду — дам знать. Бывай.
Мирослав встал следом, а потом вспомнил вдруг, он с этими соплями бабскими и позабыл.
— Постой. Огняна передать просила. Шесть лет назад к её сестре подослали Ярополка Мещерского. Чтобы девку окрутил и на Огняну и тебя через то влияние имел. Только любовь у них случилась, они и бежали. Заказчик не известен даже Василисе.
Елисей долго внимательно посмотрел на побратима, губы плотно сжав.
— Спасибо, Мир.
— Бывай.
И разошлись. Один — пешком к заводу заброшенному, другой — слезы бабские вытирать.
Вытирать слёзы не пришлось — девицы его по каземату носились за чайником. Чайник летал сам собой, водой их поливал. Бумаги Зорины над её кроватью что-то затейливое плясали. Клетка попугая за Воробьем испуганным носилась, дверкой, как пастью, хищно щёлкая. Ковёр под ногами Соколовича изогнулся, ноги его оплёл, свалить попытался. Надзорщик, как только дар речи обрел, рявкнул на всю коммуналку:
— Чур меня!
Чайник, клетка и бумаги шлепнулись на пол. Бумаги — в воду, Зоряна с криком чайки бросилась их спасать. Огняна чайник подняла, пока всё не вылилось, Яся клетку подхватила у самого пола. Ковер успокоился, попугай впервые в жизни к надзорщику на плечо сел, тяжело дыша всем телом, к волосам светлым благодарно прижался.
Ведьмы, мокрые, запыхавшиеся, виноватые (кроме Решетовской, та была скорее обескуражена), перед Мирославом Игоревичем чуть ли не в строй стали, спасённые вещи в руках держа.
— Что это было? — очень тихо, очень ровно спросил Мир.
— Убьёт, — предположила едва слышно Зоряна.
— Уйдёт, — одними губами сказала и опустила голову Яся.
А Огняна забористо и витиевато выругалась.
Мирослав погладил Воробья, сбросил с плеч куртку, сел за шахматный стол. Уставился на картинки с лошадками и змеями крылатыми, что девчонки для Светозары рисовали. Сделал широкий жест рукой — присаживайтесь. Воробей ему на плечо снова вернулся. Огняна напротив него за стол села. Зоряна — подальше о Соколовича, поближе к столу волшебному. Яся на койку свою с ногами забралась.
И в каземате так на диво тихо стало. Ведьмак молчит, ведьмы молчат. Надзорщик моргает, осужденные подмаргивают. Пять минут, десять. Пятнадцать. Мир стиснул зубы и с чувством затарабанил пальцами по чашке.
— Еды нет, — хором сообщили ведьмы, которые выучили этот жест за последнюю неделю.
Соколович удивленно двинул бровями.
— Я приготовлю! — вскочила Огня.
— Я у Даяны попрошу! — скатилась с койки Яся.
— Я прослежу, правильно ли у них все получится, — издевательски протянула Зоряна, обувая тапочки.
— Сиде-е-еть! — ласковым людоедским голосом пропел душегуб и улыбнулся губами так, что девок заново припечатало к стульям и кроватям. Воробей на мирославовском плече поежился, но улетать не стал. Мир поставил локти на стол, подбородок на ладони и вздохнул про себя. Что с ними делать? Орать? Угрожать? Объяснять? Приказывать? Может, где-то и есть в этих мирах девки покладистые и с мозгами, но ему только упрямые встречались, да с рогами. Он устал, он голоден. Он спать хочет! Последний шанс, девоньки.
— Ну?
Зоря внимательно рассматривала простыню, которая у них вместо шторы висела. Яся старательно рисовала карандашом снежинку на белой шахматной клетке — скатерть после Светозары в стирку ушла. Спокойные обе, как озера под звездами. Сговорились, парочка неразлучников. А вот Огняна нервничает. Ну, давай, Решетовская, ты ж душегубка, в конце-то концов!
Названная душегубка опустила глаза, прикусила губу и Мирослав мысленно грохнул кулаком по столу. И ты туда же, бес тебя возьми! Что ж, ладно. Достал из кармана письмо, махнул перед Огней.
— От Глинского, — и в карман себе вернул.
Перевел взгляд на старшую, уронил небрежно:
— О сыновьях твоих слыхал.
Откинулся на спинку стула, на Ясну посмотрел очень внимательно