— Твой ответ в обмен на мой ответ. Что захочешь, спрашивай.
— Мир-р-р-р-ослав не дур-р-ра-а-ак, — хмыкнул Воробей, порхнув на шкаф, — Мир-росла-а-ав у-у-у-у-мниц-ша.
— Камамбер куплю, — пообещал надзорщик попугаю, с наслаждением глядя, как у ведьм округляются глаза.
Встал, выгреб из холодильника яйца, помидоры, ветчину с сыром, взял под мышку сковородку и на кухню пошел. Нет у вас, девоньки, еды? И не надо. Нет понимания, что вранье — не выход? И не надо. Совести нет? И не надо! Я человек мирный, батюшка, покуда жив был, учил, что женщин обижать негоже. Но вы ж, девочки мои, кошмар ночной, вы ж бесы в джинсах, с вами по-хорошему — вы на шею сядете, особенно теперь, когда втроем так внезапно поладили. А подкуп — самый действенный способ, всегда был и навек останется. Главное — знать, чем подкупить, и уйти вовремя. Сами прибежите, да еще просить станете!
На кухне Марина в чем-то полупрозрачном, полукружевном, полуджинсовом хлеб черный солью посыпала и на сковороде жарила. Пропела, от плиты отступая:
— Добрый вечер, Мирослав Игоревич. Гренок хотите? Вам какая конфорка нужна? Ближняя или дальняя?
— Марин, — хмуро поинтересовалась Огняна, с Яськой на кухне появившись, — тебе какая нога нужна? Правая или левая?
Ясна чуть улыбнулась, резкость душегубки сглаживая:
— Марина, прости, нам тут поговорить нужно.
Скарапея глаза закатила и, подхватив тарелку с гренками, в комнату ушла. Решетовская забрала у Соколовича сковородку, огонь зажгла, подождала, яйца на сковороду вылила. Рыжая сыр тонко нарезать начала. Тоже помолчала. Не глядя на Мирослава, сказала:
— Огняна не знала ничего до сегодня. Это слишком давно началось. Отдай ей письмо, Мир. И Зоре о мальчиках скажи. Разговор долгий будет, пусть это сначала.
Потом сыр на яйца бросила и сказала то, чего Мирослав от нее в жизни не слышал:
— Прости меня, пожалуйста.
Соколович дернулся, но письмо не спешил доставать. Огня тарелку с яичницей перед душегубом поставила, хлеб этот мерзкий отломила. Яся скривилась, будто плакать хотела:
— Я не буду ничего спрашивать, я просто тебе все расскажу. Отдай ей письмо, Мир! Отдай! И Зоре скажи, ты вообще представляешь, что она себе придумать за это время успела!
Мирослав не шевельнулся. Рыжая еще тише пробормотала:
— Статья сорок пятая, пункт восьмой уложения о пребывании наших в казематах ненашенских. Месяц пятый, день десятый.
Надзорщик, лицом не дрогнув, достал письмо, Решетовской в руки сунул. Из внутреннего кармана бересту вынул, что несколько недель носил, забыл о ней напрочь. В одном из заглавий фамилия знакомая числилась, и ода хвалебная юным талантам. Взял тарелку с вилкой, ужинать принялся.
Решетовская обе бумаги ухватила, молча из кухни ушла, невесту с женихом вдвоем оставила. Сердце у неё колотилось страшно.
Мирослав ел и злился. И сколько, интересно, эти две красавицы под петлей ходили? И Огняну под нее подставили! Доел, руки помыл, тарелку, сковородку. Вилки переложил, чашки переставил. Спросил, заранее ответ зная:
— Чей?
Услышал то, что ожидал. Не от Яси, которая вскинулась сердито. А от Зоряны, что на пороге кухни уже стояла.
— Мой. Пойдем, познакомлю.
В каземате над волшебным столом парил в воздухе полурасплывшийся домовой. В зеленую крапинку, синюю искорку, красную точечку. Борода звездочками, глаза пуговками, лохмы спиральками.
— О, служивый! — радостно воскликнуло чудо разноцветное.
Махнуло лапами, переместилось в воздухе, над шахматным столом зависло. Щелкнуло хвостом, цвета веселенькие исчезли, бурым стал, с черными подпалинами. Зато зубы обнажились страшные. Острые, как иголки. Штук сто или больше. Домовой всю сотню эту и оскалил, зашипел, забулькал. Тут же рухнул на стол и жалобно спросил у Зори:
— Выпить есть?
Соколович только и вспомнил, что недавно сам водки хотел.
Старшая села на койку, и к ней рядом тут же рыжая пристроилась. Душегуб, грешным делом, подумал, что тещу злобную ему б пережить легче было, нежели эту дружбу их девичью. Вздохнул, чаю налил. Заглянул в соседний каземат, где очень серьезная, сосредоточенная Огняна в пятый раз письмо перечитывала.
Елисей просил прощения. И рассказывал всю правду о её заключении, о Путяте со товарищи и о том, из чего он нынче выход найти должен. Писал, что все о Светозаре знает, и решением Огняны гордится, и ею самой давно и сильно гордится. Что любит, что справится со всем, пусть она только ждёт. Бережёт себя и Мира держится.
Огняна читала, а сердце заходилось бешено. И любовь, и война бесконечная, и швабры с домовыми — всё в её жизни в одно срослось, намертво сплелось и не отпускало.
Мирослав негромко свистнул ей, знаком велел к остальным присоединиться. Сел на стул у стены и слушать начал.