Первый каземат Зоряны Лешак был прекрасен. Попав туда, осужденная долго глазами хлопала — кровать удобная, белье красивое, шкаф вместительный, стол широкий. В общем, Зоря подвох сразу почуяла, лишь только на пушистый красный ковер ступила и сундук свой в угол запинала. И, как выяснилось, права оказалась.
Каземат тот отремонтировали и набили хорошей мебелью как образцово-показательный. Но вся остальная квартира кошмаром была диким, ибо собрали четыре оставшиеся комнаты и бражников, и трезвенников, и любителей конопли, и одного безумца, что обожал котов и собак с улицы приводить и хвосты с ушами им поджигать. Крик до потолка, драки до ночи, подлянки круглосуточно. За невыключенный свет один трезвенник другого бражника по лицу теркой как-то раз погладил. И вообще, много интересного там случалось.
Еще очень любили соседи друг на друга жаловаться. В полицию, в домовую службу, в приграничное ведомство и хозяевам комнат. А у Зори хозяин, он же надзорщик, велел с ненашими в дрязги не вступать, ссор не затевать. Сиди тихо, Лешак, надоела ты мне, допляшешься. А что ей было говорить? Что она вообще из комнаты не выходит, потому что страшно? Шаг ступишь — собаки полусожженные воют, бражники с молотками кидаются, наркоманы вены на руках пилят. И все орут как заведенные. И мышки в каземате бегают, прямо по красивому красному ковру. Крепкие какие-то, ни одна отрава их не берет. Тараканов тоже немеряно, но эти твари вежливые — заглядывают исключительно ночью. Встанешь, к столу подойдешь, а они всю столешницу облепили — сидят, подмигивают.
В общем, недели через две Зоря, утомившись ночью от стука в дверь дергаться и в обнимку со стулом в ванную бегать, чтоб тем стулом дверь изнутри подпирать, купила бутылку водки и пошла с особо буйными соседями знакомиться. Все просто оказалось: себе бутылка, соседу бутылка, и вот вы уже друзья лучшие. И никто тебе леску перед дверью не натягивает, никто твой суп по кухонному полу не разливает, и даже хозяину твоему не жалуются. Только вот сухим пайком соседи не брали, выпить надобно было с каждым. Со всеми вместе не получалось — они вечно меж собой ссорились.
Пить водку Зоре понравилось. Особенно, если ее с соком смешать. Во-первых, ни о чем не думаешь. Во-вторых, все те ночи, когда показывали — она бревном лежала и ничего не помнила. Глаза себе не рвала, пальцы не выламывала. В-третьих — что еще делать-то в этом ненашинском мире, особенно без волшбы, а, значит, без блестящего, почти гениального её разума? А деньги тогда были, братья сундук собрали честно — все ее украшения девичьи туда бросили. В ломбарде принимали за милую душу.
И все бы хорошо. Да в одну из ночей водка закончилась прежде, чем показывать начали.
Осужденная Лешак плохо поняла, что тогда случилось, чем началось и как закончилось. Очнулась у себя в каземате, в крови и разорванной одежде. Двинуться не может, дышать через раз получается. На нее чем-то прохладным дуло и перед глазами что-то яркое переливалось. Голос странный в уши бубнил, с хрипоты на визг срывался.
— О стены не надо биться, даже если здесь стены тонкие. Волшбы на всё не хватит, выбирай, что лечить — пальцы или голову?
— Голову, — прошептала Зоря, чувствуя, ужас при мысли, что с разумом могло что-то случиться. Без пальцев она проживет, без остатков своего ума — нет.— Голову. Голову, пожалуйста, голову.
Сидящий рядом то ли домовой, то ли призрак разноцветный кивнул, забормотал что-то, хвостом замахал.
Шкет был не чистокровным домовым. Гулял с кем-то его батюшка. И дед погуливал. И прадед это дело любил. Так что в родне и Бай с кикиморами отирались, и ночница была, и пустодомка. Потому он иногда лечить мог, иногда — сказки рассказывать, часто — вопросы умные задавать, а когда и кусался больно, до костей. В волшебный мир наведывался по своим путям секретным, но навсегда идти не захотел — не очень там полукровок жалуют. По квартирам в городе метался, искал такую, чтоб ему понравилась. К бражникам заглянул случайно. Удивился — они его видели и не боялись, а напротив — болтали как с родным. Правда, все эти чудеса после бутылки случались, да не одной, но не в его случае привередничать. За последнюю сотню Шкет лет друзьями не оброс, единомышленников не нашел, а одиночество — оно и домовому в тягость. Жить с бражниками невозможно оказалось, и он в соседнем доме пристроился. А в гости хаживал каждый день — хоть поболтать есть с кем. А тут удача такая — волшебную рядом подселили. Почти родная, пусть и без волшбы.
Серьезно пить Шкет с Зоряной Ростиславовной начал. До этого баловался, нравилось ему, когда после пары глотков шерстка разноцветными пятнами окрашивалась. А с Зорей подошел к делу с душой. Да через полгода она за ум взялась, а он уже не смог. Пока был пьян — или веселился и шутил, или злобствовал и гадости творил. Так и карнизы падали, и шкафы как фигуристы ездили по комнате, и шланги душевые как змеи под дудочку извивались. Похмелье же у Шкета было ужасным — до бреда, горячки, потери памяти и трясучки дикой.