Глава 10. Мавки
Даже несмотря на сапоги-скороходы, Елисей Иванович добрался до терема в Синичанке только после полуночи. Переобулся, на свечи дунул, зажёг, в библиотеку ввалился. По самобранке затейливо постучал, сказал:
— Я дома.
Самобранка ахнула, ойкнула, вздохнула и в секунду из воздуха соткала с полдюжины яств, самовар горячий и гору баранок.
— Не то, — отрезал Елисей, стягивая ненашинскую куртку и свитер. На лавке лежали рубаха, теплый, но тонкий душегубский зипун, кольчужная рубаха, порты да сапоги.
Самобранка обиженно засопела, блюда убрала, самовар с хлопком в воздухе растворила. Оставила чашку чая, десяток баранок и явила целую гору писем. Разных — на дорогой бумаге и бересте, коже и даже сосновой коре. Мятые и ровные, грязные и идеально чистые, сложенные вчетверо, в конвертах и свитках, с печатями и следами клыков.
— Я, Елисей свет Иванович… — начала скатерть недовольно. Работа секретаря ей не нравилась, и она то и дело напоминала об этом последнему Глинскому.
— От князя есть? — строго перебил её Елисей, облачаясь в зипун, и самобранка мгновенно умолкла.
— Нет, — ответила виновато, будто это она не отвечала, а не Игорь.
— От Всеслава? — уточнил тем же тоном.
— Есть! — пискнула самобранка радостно, в воздух вскинулась, бумаги подбросила, одну прямо к Елисею с ветерком пустила. Наставник лист поймал, прочел, сам себе кивнул. Смял и на стол равнодушно бросил. Ничего нового, не смог ему помочь старый волхв. Елисей пальцами по столу постучал, подумал, да и пошел ненашенские вещи прятать.
Елисей не пробился к Игорю ни до того, как решился Огняну умыкнуть, ни теперь. А пока в мире ненашей пытался что-то решить — так и вовсе опалу за дерзость схлопотал, из столицы сослан был. Душегуб по городу теперь аки тать ночной передвигался, от дозоров лик отворачивал. Дозоры, ясное дело, его не замечали, даже если лицом к лицу встречали. Шли себе, насвистывали. Не хватало ещё Елисея Ивановича в каземат приволочь — это ж срам какой.
А кого-то просить хлопотать о нём Елисей не стал после бумаги об опале. И прежде все ходатаи ни с чем возвращались, а теперь нельзя было и подавно. И опала висит, и прознает вдруг Путята, что Глинский к Игорю пробивается — не сносить головы ни Елисею, ни Огняне. Одному лишь Всеславу, отцовскому другу, княжич о немилости у Игоря намекнул невзначай. Старый волхв мудр был, услышал воеводу. И к великому князю сходил, и письмо отписал — не вышло, друг сердечный. Что не вышло да почему — не писал. И объяснять едва ли придёт, скорее уж в лесах схоронится от милостей княжих.
— Сожги, — велел Елисей самобранке.
— Ну ты совсем уже! — возмутилась та. — Я приличная скатерть!
Елисей кивнул и пошел в соседнюю светлицу растапливать большую круглую печь. Совершенно не волшебная, но волшебно красивая, украшенная изразцами печь пронизывала терем в самом его сердце, через внутренние углы почти всех комнат, и верхних, и нижних, кроме зала, где был пир, там отдельная стояла. Душегуб растопил, заслонку закрыл, послушал, как дрова затрещали, а потом и в трубе загудело. Руки к гладкому резному боку печи приложил — не нагрелся ещё, но где-то там, в глубине, огонь уже есть. Он разгорается и набирает силу, и скоро накалит печь, нагреет стылый терем. Можно снять зипун и остаться в одной рубахе, можно прислониться усталой спиной к лежаку в библиотеке, чувствуя, как до костей тепло пробирается, как дышится легче, пусть на время. Сесть на выскобленный добела пол, затылком в изразцы упереться и думать о том, что, если они выживут, он приведёт сюда Огняну. Всем волшебным предметам в доме велит слушаться её. Перо Жар-птицы ей добудет, чтобы прихоти душегубки весь год исполняло. Всё, что попросит, к ногам её сложит. Хоть дружину ей под командование отдаст, хоть в стан поведет — самых младших наставлять. Она справится что с тем, что с другим. Захочет — прялку да волшебное веретено получит. Слово скажет — лучший меч да кольчугу. Нужно будет — любые книги и любых учителей. А пожелает — с ним вместе с «Альфой» и «Рысью» работать станет. Он из всех дорог для себя те выберет, на которые пальчик её укажет. С ней всякая, даже давно ведомая, иной будет, это Елисей ещё с войны знал доподлинно, и жаждал этой иной жизни, паче воды в зной.
Если они выживут. Оба выживут.
В печи, в благословенном огне, сгорало письмо Всеслава. И что теперь ему, в окно лезть в Игоря терем, коли в дверь не пускают? А почто? Поймают — на верёвке вздернут. Не поймают, доберется до Игоря — князь на плаху отправит за дерзость. Скудный выбор. Нечисть к великому князю подослать? Так бережёт великокняжий терем волшба большая, волшба древняя.