Княжич понимал — его племя всегда сплоченным было и яростным. За своих и войну поднимут, и врагов в клочья разорвут, буквально, и противу великого князя пойдут. Даже если их всех в чистом поле положат. И, видят боги, он для них такой доли не желал. Ни для кого не желал. Потому, собственно, в осьмндцать и сбежал от дел государственных в лес к душегубам.
Вот только забыли соплеменники, раз за разом черту переходя, что Елисей тоже был древлянином. И в крови своей нес ярость предков, их жестокость и неукротимость, звериную хитрость и редкое хладнокровие. Елисея можно было выводить из себя очень долго, гораздо дольше, чем может показаться на первый взгляд, но все же — не бесконечно. Нельзя обложить дикого зверя и ожидать, что он добровольно в капкан лапу сунет.
В двери негромко постучали — не иначе Любомир вернулся. Елисей глаза открыл и понял, что проспал невесть сколько часов. За окном ещё темно было, но явно к утру клонилось. Рано воевода, Елисей Иванович только с рассветом товарища ждал, а то и позже. Ведьмак отлепился от теплой печки, глаза потёр. Проходя библиотеку, велел самобранке письма убрать. Свечу взял, дунул, зажигая, и в сени пошел. Двери открыл, да и свечу на порог выронил, подхватывая на руки окровавленную Есению. У неё сил не хватило даже двери отпереть. Елисей ногой свечу затоптал, двери захлопнул, душегубку до ближайшей лавки дотащил, уложил осторожно. Волосы рыжие с лица совсем белого убрал. Она глаза закрыла, дышала едва-едва. Вроде и в себе была, а глаз не открывала. И раны ведьмак ни одной не нашёл.
— Есень, ты меня слышишь? — спросил резко.
Она едва заметно кивнула, выдохнула, а глаз не открыла. Губы страшные, будто чужие, в корках запекшихся, шевельнулись и замерли.
— Ранена? — ещё жёстче.
— Нет, — одними губами. — Устала. Пить.
Елисей Иванович встал, к самобранке быстрым шагом подошёл, перестукнул пальцами — воды, зелий! К душегубке вернулся, а она пальцами шевелить — и то не может. Дышит едва, с лавки на пол не валится только лишь потому, что на ней как куча тряпья окровавленная лежит безвольно. Елисей наклонился, меч с талии тонкой отстегнул, нож с второго ремня снял. Арбалета у нее не было, и колчана со стрелами тоже. В волосах огненных — листья да ветки мелкие застряли.
— Куда тебя черти втащили? — голос Елисея слушался пока, но злость проступала явно.
Полумавка не отвечала, глаз не открывала. Наставник к столу вернулся, где самобранка в воздухе зелья соткала, воды кувшин и бульона горшок. Пробормотала что-то сочувственное, краешком утерла слезу с несуществующего глаза и снова безжизненно повисла. Елисей первым делом два Володиных флакончика ухватил, Есении голову поднял, да и в горло один за другим влил, с губами ранеными особо не церемонясь. Водой прямо из кувшина напоил — душегубка глотала жадно, весь кувшин выпила, губы до крови изодрала. Ведьмак дождался, когда глаза зелёные, мутные и больные, откроются. Спросил требовательно:
— Что случилось?
Есения, хотя глаза и открыла, голову на шее удержать не могла, она у нее каталась, что тот колобок по подоконнику. Наставник за подбородок душегубку ухватил, на себя смотреть заставил.
— Что с тобой случилось? — повторил строго.
Есения глаза прикрыла — сейчас, немного ещё времени дайте. Подышала, руками по кольчуге в крови засохшей слабо повела. И заговорила, собираясь с силами для каждого слова:
— Мавки… напали. Волка… порвали… его… кровь. Меня… гнали.
И голову на плечо наставнику уронила, вздохнула тихо, на всхлип похоже. Ведьмак в лице изменился, на руки её сгрёб, в соседнюю светлицу отнёс, откуда печь топилась. На полатях широких устроил, кольчугу, наручи да сапоги стянул, одеялом пуховым накрыл. Пошёл дрова в печь бросать, разжигать заново. Заслонку задвинул зло, за бульоном сходил. Подушки под голову безвольную девичью подсунул, с ложки её покормил. Молчал, не спрашивал, хмурился только. Душегубка чуть порозовела, улыбаться слабо начала. Елисей горшок с ложкой на пол поставил. И тогда уже потребовал:
— За что?
Есения руку слабую из-под одеяла вынула, на кровь засохшую посмотрела, скривилась.
— Не знаю, Елисей Иванович. Не то за батюшку, не то за вас. Мавки древлян не любят, а каких на этот раз — мне спрашивать как-то недосуг было.
И глаза отвела, не договорила.
— Есения! — прикрикнул Елисей. — Правду!
— Сказали: ещё раз одну встретят — до смерти загоняют, — призналась Есения стенке и подбородком упрямо дёрнула. — Вот и остались вы без гонца, Елисей Иванович, седьмицы не минуло.
Это была, безусловно, потеря. Не самая большая беда, худо было бы, когда б гладко всё складывалось. Когда слишком гладко, то либо в западню тебя гонят, либо под самый конец всё разрушится к лешим. А так — ничего, прорвутся. Медленнее будет, ежели он один будет в дружины ездить, а не с Есенией пополам разделит работу, но то не горе. Горе было бы, когда бы её, идиотку, до смерти загнали. Кто же разговаривает с мавками, когда знает, что ровно половину твоей крови они на дух не переносят?