— Разберемся, — ответил непонятным тоном. — Бумаг добыла?
Есения медленно и тяжело вынула из-за пазухи несколько сложенных листов, с уголками, кровью пропитанными. Наставник их быстро глазами пробежал, нахмурился. Присуды Правь творила как хотела. Славных воинов преступниками нарекала, в ссылки да на рудники отправляла. Плохо, что так случилось с воинами, но хорошо, что Есения нашла об том бумаги. Елисею нужны доказательства, неоспоримые доказательства того, что Правь подчинена древлянам. С ними и с дружинами говорить сподручнее, и с обывателями, и Игоря убеждать.
— Пить, — попросила жалобно душегубка за его спиной, и наставник вспомнил о Есении. Сходил в библиотеку к самобранке, принес ещё воды. Напоил, к печке заглянул. Бумаги в крови взял, далее просматривать принялся, то и дело поглядывая на кровать, где тяжело, но ровно дышала Есения, глядя запавшими глазами в потолок.
Десять лет назад Есения в стан душегубов сама, пешком по лесу пришла, лесные провели. Девчонка, год как мать-мавку схоронившая, и добра в родном дому не видавшая, место в стане вытребовала себе. Поклялась волосы срезать, коль сильно приметные. Только научите. Только отцу не отдавайте, Елисей Иванович.
Душегуб, когда бы не волосы красные, и не узнал бы Есению, которую несколько месяцев назад у боярина Добрыни на широком дворе на коня мимоходом подсадил. Подумать не мог, что был едва ли не первым, кто к полукровке по-человечески после смерти матери отнёсся. И потом долгие годы не знал, что Путяте она племянницей двоюродной приходилась. А Есения и не говорила — не любила она свою родню. Ещё тогда не любила. Не то за мать замученную так, что жизни не вынесла, удавилась, не то оттого, что чутьём мавочьим недобро в них чуяла. Елисей доподлинно не знал, да и не пытал. Он хорошо ещё помнил, как лет семь назад древляне её по лесу гоняли, выпороть намеревались. А он меч обнажил и наперерез бросился. Троих гридей в честной схватке победил. Есения меж ними ловко носилась и под колени древлян подсекала, дабы наставнику сподручнее было. Душегуб гридей выгнал и велел не возвращаться боле. А сам Вольге отписал — не желает дочь твоя домой возвращаться. Коль хочешь воротить — сам приезжай да говори с ней, силой увести не дам, не кобыла гнедая. Вольга не приехал. На лето забрал, правда, раза два, да к осени вернул оба раза, и Есения споро догоняла товарищей в науках.
— Есения, а что с витязем Веселовским? — спросил Елисей, в третий раз бумагу читая. — Где подвох-то, на вид обычное дело. Есения? Есения!
Ведьма лежала на подушках, дыша мелко и часто. Глаза закрыла, и тени под ними были чудовищно большими и темными. Губами перебирала — воду искала. Елисей кувшин подхватил, напоил, но лучше ей не стало. Одеяло отбросил, ухо к груди девичьей прижал — сердце быстро стучало, слишком быстро, и неправильно. Справилось бы.
— Этого нам не хватало, — резко выдохнул Елисей.
Душегуб бросился к самобранке, постучал коротко, лекарство потребовал.
— Я не лекарь, я не знаю, — испуганно ответила скатерть и явила княжичу весь тот огромный запас, который оставила ему Владимира. Елисей не сдержал рыка.
В дверь постучали — сильно, уверенно. Елисей Иванович в окно глянул — светает, наверняка Любомир Волкович пожаловал.
— Входи, отворено! — крикнул воевода, пытаясь понять, какое зелье ему требуется. В соседней светлице застонала Есения.
— Больно ты неприветлив нынче, друг мой любезный, княжиче светлый, — в библиотеку, посмеиваясь, вошёл Любомир Волкович. — Где хлеб-соль, где рушники вышитые под ноги мои лёгкие, где лилейник во славу главы моей светлой?
— Я рад тебе, — бросил княжич светлый, от лекарств не отвлекаясь. — Все благополучно?
— Оно и видно, что рад, — протянул ведьмак с насмешливым сомнением. — Ты меня такими вопросами не обижай, сделай милость!
Высоченный, выше Елисея, да на десяток лет его старше, Любомир Волкович был не только славным воеводой и наставником, но и одним из тех душегубов, за которых ненашенские спецотряды готовы родного командира отдать. Волосы его темные стрижены были коротко, по-ненашински — Любомир весь последний год работал в неволшебном мире, да так много, что к волшебным и носа не казал. Там и постричься пришлось, и бороду тонко да коротко выбрить. Елисей всё никак привыкнуть к новому облику товарища не мог, всё ему Любомир каким-то новым казался, не таким. Елисей на нём взглядом то и дело спотыкался. Любомир над тем только посмеивался, бородку тер и обещал ни за что волосы не отпускать — страдай, княжич, пусть это будет самой большой твоей бедой.