Любомир Волкович полностью оправдывал свое отчество — в его частых улыбках легко угадывался волчий оскал. Он не был ни характерником, ни оборотнем, и волков в ближайших родственниках не имел, а поди ж ты — похож. Лицо его было резким, с крупными жестокими чертами, очень подвижное. Такого на большой дороге встретить можно, и с кошельком да жизнью впридачу расстаться, а можно было и во главе дружины увидать, в бою, в самом пекле. Что там, что там Любомир Волкович выглядеть будет к месту да ко времени.
— Что нового ты там разглядеть думаешь? — уточнил он весело, бросая на лавку меч и арбалет. Елисей перебирал флаконы, на товарища не отвлекался. — Ты…
Взгляд Любомира сделался из насмешливого враз холодным — он бутылки Володины узнал.
— Что случилось? — спросил резко.
— Есению мавки до полусмерти загнали, — ответил в тон ему Елисей и выхватил, наконец, первый нужный пузырек. Отставил, продолжил искать второй.
— О как! — бодро воскликнул Любомир, который всякую новую беду принимал так, словно её одну всю жизнь ждал. Заглянул в открытые двери светлицы, где под одеялом Есении и не видно было толком. Возмутился:
— Рыжая! Нашла время валяться!
— Она тебя не слышит, — строгий, размеренный, но спорый Елисей Иванович набрал полные ладони бутылочек и на ходу велел:
— Бери воду, соль, поташ, делай раствор, она, кажется, иссохла.
— А, так у нас совсем всё хорошо! — потёр бородку Любомир и постучал по самобранке, потребовал живо:
— Душа моя, поташ, соль и воду, будь любезна.
Самобранка помолчала, только угол сердитыми складками собрала. Она Любомира недолюбливала. Волкович то локти на стол ставил, то ногтем её царапал, а то и вовсе в пылу спора кулаком по столу стучал.
— Сожгу, — ласково пообещал Любомир.
— Не могу без Елисея, — обиженно буркнула скатерть и отползла в один угол стола, собравшись гармошкой.
— Сам сожгу! — рявкнул из соседней светлицы Елисей, и скатерть мигом распрямилась, зачастила:
— Будет вам угрожать, разугрожались. Я приличная скатерть, я свод законов скатертей-самобранок соблюдаю!
Под обиженный бубнеж на стол явился кувшин воды, ложка и две мисочки. Любомир ловко отмерил нужное количество, ложкой в кувшине поболтал, попробовал, скривился. Ложку в кувшин бросил и в светлицу пошел.
Елисей, напряжённый, тетивой натянутый, на полатях сидел, бессознательную Есению одной рукой за плечи держал, зубами пробки из бутыльков вынимал и в рот душегубке вливал. Один за другим, губ её искалеченных не жалея.
— Вот за что люблю рыжую, так это за умение на ровном месте всякую напасть находить, — Любомир сел в ногах у Есении, кувшин обнял. — Что ни вспомню за последние лет восемь, так то или Пожарище твое с Ратмиром и Володькой, или эта отличилась. А то и вовсе разом.
— Будет тебе лясы точить, раствор давай, — рыкнул Елисей и кувшин отнял.
— Нет, ну сам посуди, — не унимался Любомир, находя под одеялом ноги Есении и скидывая её сапоги. Босую ступню попробовал — плохо, холодная. — Ты помнишь вообще? То ей Огняна твоя руку сломает, то она на Звенислава волшбу напустит, а когда…
— Ногу, — тихо перебила его открывшая глаза Есения. — Огня сломала мне ногу. Случайно вышло.
Елисей кувшин Любомиру вернул.
— Иди ты к лешему, Есения Вольговна, — сказал отрывисто, на подушки её укладывая. И из светлицы прочь пошел чёртом злым, да на пороге обернулся:
— И чтобы возле коммуналки больше ни тебя, ни посыльных твоих духу не было!
— Как, оказывается, легко напугать Елисея Ивановича, кто бы мог подумать! — хмыкнул Любомир Волкович, когда Елисей ушел. — А ведь ты даже не Огняна.
Оба, и Любомир, и Есения, лучше прочих знали, что скрывается за злобным, жутким Елисеем, который разговаривает приказами и, не глядя, сносит головы с плеч. Знали, потому что видели его таким — два года назад. С того дня, как они отбили сообща нападение ненашей и потеряли в этом бою Огняну, и почти до самого конца войны, когда Елисею сообщили, что Решетовскую замучили в плену, Глинский жил и воевал на одной лишь ярости. Умело обузданной и направленной, а всё же ярости. И когда душегубы увидели таким товарища седьмицу назад, как из мира ненашей вернулся, выспался и мысли воедино собрал, оба и затосковали. По очереди: сначала Есения с дурным расположением духа наставника встретилась, а к вечеру и Любомир. Памятуя историю двухлетней давности и зная весь расклад по древлянам, душегубы пришли к общему выводу — быстро это не пройдет, с таким Елисеем придется снова учиться жить.