Любомир пересел на место Елисея, в волосы красные ладонь запустил, голову легкую приподнял.
— Пей, чудище лесное, тебе много надобно.
— Не могу больше, — слабо взмолилась Есения.
— Ты это сейчас наставнику своему говоришь? — прищурился Любомир. — Давно не отжималась, я погляжу.
Душегубка улыбнулась едва заметно. Она уже давно не юнка, а Любомир — не её наставник, а поди ж ты, старые привычки так просто не вытравить.
— Что с сородичами своими не поделила? — спросил воевода, всё-таки напоив её. Кувшин на землю поставил, на широких полатях рядом с Есенией ноги в сапогах протянул. Спину да затылок на изголовье высокое устроил, подбородок потёр. Есения где-то у него у пояса завозилась, на бок себя со стоном перевернула.
— Не сородичи они мне, — сказала губами потресканными. Хоть и слаб был голос её, а зол.
— Угу. А кто тогда твои сородичи, древляне?
— Нет.
— Ну да, ты у нас Жар-птица, из пера сама себя родила, — фыркнул насмешливо Любомир Волкович.
— Да уж лучше б из пера, — вздохнула Есения и глаза закрыла. Душегуб на неё сверху вниз глянул, хмыкнул — да ведьма спала уже.
— Я в деревню наведаюсь, — на пороге появился Елисей, застегивающий на груди ремни арбалета. — Буду через час.
— Не ори, — зашипел Любомир, вставая. — Ребенок уснул. Мне с тобой идти, или с ней остаться?
— Присмотри, — ответил Елисей и вышел.
Когда час спустя наставник Глинский, нагруженный котомками со всяческий снедью, вернулся к своему терему, Любомир сидел на перилах крыльца, устроив на них свои длинные ноги, и, блаженно прикрыв глаза, слушал утренних птиц, спрятав покрасневшие от холода руки в рукава зипуна. День был на диво солнечный, и синицы радовались ему как могли.
— А тебе, смотрю, рады даже ни свет, ни заря, — протянул Любомир Волкович с доброй завистью, осматривая котомки, которые Елисей на крыльцо скинул. Княжич руки, красные от ветра и холода, недовольно потёр, на товарища глянул раздражённо.
— Спит? — спросил Елисей, кивая на терем.
— Ага. Потеплела, порозовела, воды влил два кувшина, — отчитался Любомир. — Так, друже, слушай теперь. Володька в порядке, Сей хуже Ратмира, мне жалко горных. Заслоны там на диво, корме меня никто не пройдет. Если меня пришибут, не пустят даже тебя, потому береги меня как зеницу ока.
Елисей кивнул, о порог затейливо носком сапога постучал, котомки в воздухе растворились. Поежился, снова руки потёр. Зябкое утро было, неприятное, хоть и солнечное. Ему бы поспать сейчас пару часов, да ехать надобно, а прежде — все весточки перечитать. Елисей забыл уже, когда и спал всю ночь. Разве что, когда с Огняной был. И то проснулся затемно, пустоту сквозь сон почуяв.
— Беречь не обещаю, а вот задачу новую дам, — ухмыльнулся княжич. На товарища глянул глазами светлым, спокойными. Любомиру от того спокойствия да улыбки Елисеевой неуютно стало.
— Ну, это мы завсегда, — Любомир собрался, было, что-то ещё сказать, когда из лесу прямо к ним просвистела стрела. Душегуб, рук из рукавов не вынимая, с перил скатился в примерзшую траву, а Елисей, не дернувшись, стрелу рукой у самого столбца деревянного перехватил, в ладони над тем местом, где голова второго воеводы мгновение назад почивала. На лес глянул, кивнул кому-то невидимому и развязал тесьму, что на древке стрелы держала небольшое письмецо.
— А, это у тебя почта такая! — Любомир на перила обратно прыгнул, ноги в столбец упёр, руки снова в рукава сунул. — А ногами никак?
— Никак, — подтвердил Елисей ровным тоном, бумагу в рукав пряча. — Ты здесь. Правила же знаешь.
— Да уж куда уж! Каждый делает свою работу, о другой не пытает, и с прочими, по возможности, не пересекается, — занудно процитировал воевода, ни словом, ни тоном не ошибившись. Он никогда ничего не забывал, такая память к него дивная была. — Да вот только с Есенькой оплошали маленько.
— Не надолго, — покачал головой Елисей, опираясь на столбец у ног Любомира. — Есть дело, дело срочное и тайное. И ты с ним справишься лучше меня.
— Потому что я не в опале? — понятливо покивал Любомир.
— И потому что Трибунал — это твоя вотчина, — припечатал Елисей.
— Опять?! Так я ж по Огне всё ещё месяц назад нарыл, — удивился воевода, ноги от локтя товарища убрал, на землю напротив него спрыгнул. Елисей тоже от столба отлепился, стал напротив воеводы, руки на груди сложил.
— Не она. Полянская Ясна Владимировна. Нам надобно её вытащить, пока все тихо.
Любомир присвистнул.
— Опять девица? Елисей, четвертая. Что они все к тебе, как русалки к дураку на Купала, липнут и липнут?