— Это не моя, — недовольно покачал головой княжич. — Но вытащить надо.
— Ну надо так надо, — пожал плечами Любомир Волкович. — Вытащим. Её ж, поди, не из-за тебя упекли, значит, и вынуть можно. А чья, кстати?
Глинский вздохнул с досадой.
— Ну какая тебе печаль? Помоги девчонке.
— Да интересно просто, — пожал плечами воевода. — Я у тебя посплю до вечера, а вечерком и в столицу выдвинусь. Медовухи с собой возьму, сыра… И денег, пожалуй. Много денег, Елисей, у нас за месяц все только пугливее стали.
— Сделаем, — кивнул Елисей, прикидывая, как ему все успеть сегодня. — Мне ехать надобно, потому ты за Есенией пригляди, а потом только езжай. И смотри, в лесу осторожнее, Любомир. У нас, кажется, врагов добавилось.
— Ну это уж как водится. Ладушки, накорми меня, мил человек, напои да спать уложи.
— Нашел Бабу Ягу, — хмыкнул Елисей, входя в сени. — Иди к самобранке и сам договаривайся, а где баня да горницы — сам знаешь. Мне ехать пора, а перед тем ещё бумаги читать.
— Слушай, Елисей Иванович, — не унимался Любомир, — а славную деваху мы из мавки вырастили. И чего я в войну её в свой отряд не взял?
— Нашел время! — возмутился княжич, двери за ними запирая.
— Я исключительно с наставнической точки зрения! — возразил, смеясь, Любомир.
— Шел бы ты спать, друг мой наставный, — колко ответствовал Елисей. — Без тебя так тихо было.
— Сначала есть. Как думаешь, самобранка снова мне вчерашнее подсунет, или смилостивится?
Глава 11. Летавицы
Славный воевода Любомир Волкович, помимо своих ратных подвигов и чудной памяти, обладал ещё одним поистине замечательным качеством. Был он любим девицами, что человечьего роду, что ведьмачьего, что нечистью, которая к девицам себя числит. Последними — так особенно, хотя это его зачастую не радовало. Русалки не понимали шуток, корме щекотки, полудницы норовили живьём не выпустить, а о ночницах он предпочитал больше никогда в своей жизни не вспоминать.
И оттого, что было ему о ком вспомнить, и оттого, что был он нечистью любим, именно Любомир сидел в густых сумерках на богато расшитом покрывале на окраине заснеженного леса, неподалеку от западных границ и ждал девиц летавиц, что являлись на тоску по любимому, которого рядом не было. Любомир не умел печалиться о девицах, было бы о ком, в самом деле. А вот вспомнить да пожелать здесь и сейчас — это запросто, он никогда ничего не забывал.
Покрывало было браное, посуда — серебряная, яства — изысканные. Круг покрывала были воткнуты стрелы, от которых плясали красивые костры. Любомир лежал, лениво раскинувшись на теплом плаще, ел виноград да поглядывал на стремительно чернеющее небо, с которого княжичем были предусмотрительно разогнаны все облака.
Летавицы, воздушные духи, юнцы да девы — нечисть особая, любовная. Могут обратиться в того, о ком сердце тоскует, в дом да постель к человеку пробраться. Очаровывают так, что противиться им почти невозможно. Голосами сладкими манят, воли лишают, и потому опаснее иной кикиморы. Но они одни могли помочь сейчас плану Елисея.
Раньше летавицы жили по всей земле русской, летали себе в красных башмачках, куда хотели. В тех башмачках и сила их была, и воля. Кто утащит обувку — за тем воздушные по пятам ходят и итого волю исполняют. Но чародей Черномор, могучий ведьмак, три века назад похитил все красные башмачки у всех летавиц. И сто лет за ним ходили воздушные босиком, глазами несчастными смотрели, мелкие поручения выполняли. А потом решились — да и довели Черномора, что он со скалы в море бросился. Вот только башмачков никто так и не нашёл. И остались летавицы жить в одном лишь клочке неба, не в силах никуда улететь. Тосковали, долю свою проклиная, но поделать ничего не могли. Очаровывали славных воинов, что изредка проходили в их землях, но ни один башмачки им так и не добыл.
Наконец, зажглись первые звёзды, потом ещё и ещё, и звонкое хрустальное небо наполнилось огромными звёздами, словно и не зима была вовсе, а лето жаркое. Звёзды увеличивались в размере и желтели, вниз чуть клонились, будто зрели яблоки на ветках — вот-вот упадут. Любомир вальяжно приподнялся на локте и сорвал зубами ещё одну винограднику с грозди, которую удерживал в руке. Вспомнил очередную девицу, особенно хорошенькую. Вздохнул непритворно. И на вздох его сразу две звёзды с неба сорвались.
У Любомира сердце рухнуло и тут же взмыло радостно, неприятности предвкушая. И с одной летавицей совладать попробуй, а тут две к нему мчатся, из звёзд в прекрасных дев обращаясь. Едва ли по его душу обе. Стало быть, и Елисея Ивановича учуяли. Хотя он сейчас об Огняне думать не имеет права, да только кто ж летавиц-то обманет. Любомир носом дёрнул, тяжкий разговор предчувствуя. Улыбнулся что оскалился. Присмотрелся к двум фигурам, что к нему летели. Обе летавицы — девы. Юношей не было, по душу рыжей никого не отправили. Стало быть, случись что, Есения морок их разогнать сможет, она ему неподвластна будет. Вот когда бы летавицы юношу ещё вдобавок прислали, было бы совсем худо душегубам. Очаровал бы небесный дух юнку, и поминай, как звали, всех троих, никто никого уже в чувство не приведет. Но и значит то, что не о ком рыжей ведьме тосковать, ни с кем она не в разлуке, некем летавицам и обернуться. Почему-то это открытие где-то очень глубоко порадовало Любомира.