У самой земли летавицы, вниз лицом падающие, замедлились, в воздухе на ноги перевернулись, улыбнулись, губ не размыкая, и к Любомиру по воздуху как по склону вниз пошли.
Были обе белокожи и белокуры, волосы длинные не убраны, уста сахарные — едва розовые, в глазах черных звёзды переливаются. Были на них рубахи тончайшие, до самого пояса по швам разрезанные, рукава до плеч не сшитые. На ветру рубахи дымкой переливаются, хотя ветра и нет никакого. Одна летавица чуть старше и строже, другая — миловиднее и младше, оба красотой неземной светятся. Воздушные на снег холодный стали маленькими босыми ножками, огляделись вокруг, на душегуба посмотрели пристально, переглянулись, нахмурились и к Любомиру на покрывало разом кинулись. По-звериному, на колени да ладони, зло глазами звёздными в лицо ему вцепились.
— Естеш сам? — спросила старшая, и звёзды в её глазах обещали ему всё кары мира. — И ни о ком не тоскуешь? Ты нас ошукал!
Она говорила, заметно округляя слова и добавляя шипение в половину звуков. Любомир заставил себя не любоваться на округляющиеся то и дело розовые губы и протянул старшей золотое яблоко. Улыбнулся широко.
— Никакого обмана, красавица. Права ты, не в кого тебе обратиться, не тоскую я, не жду никого. Кроме звёзд небесных, красавиц воздушных, ветровеек прекрасных. Разговор есть.
Старшая летавица сунула яблоко младшей, взглядом велела в угол покрывала сесть и молчать до времени. Сама села на бок, ноги белые, длинные, на морозе не мерзнущие, вытянула, по бедру пальчиками пробежалась, улыбнулась призывно.
— Говори, коль не шутишь.
— Да уж какие шутки, — развел руками Любомир. — Никаких шуток. Хочу цвет папоротника.
— Высушёный? — деловито уточнила летавица.
— Агамсь.
— С левого нахыления, заходней части, всходнего крыла?
— Совершенно верно.
— Нье дам, — отрезала летавица.
Душегуб улыбнулся во все белы зубы, на локте перекатился, виноград красавице протянул. Сначала одной, потом другой. Не взяли обе. Сел ровно, ноги под себя подобрал.
— А как зовут тебя, воздушная? — спросил, бровью поведя.
Он играл на самом краю, едва не проваливаясь в очарование летавицы, и всё же пока выплывая. Выплывая, потому что не о ком ему было тосковать, стало быть, и жестокому духу не ведомы были его слабые места. Пока — потому что редко кто перехитрить мог белокожих девиц. Елисей рассказал, как с ними говорить, и сейчас прикрывает Любомира, а Есения готова в любой момент броситься к нему и развеять чары, и потому Любомир шел напролом, отчаянно рискуя.
— Ата, — резко ответила летавица.
— Договоримся, драгоценная Ата, — пообещал воевода и снова улыбнулся. Ладонью по короткой щетине провел. — Я — Любомир Волкович, княжий воевода. Во княжье благо прошу.
Ата недоверчиво плечом обнаженным повела, во свете костров что жемчуг перламутровым. Не уходит, стало быть — договориться не прочь.
— А как не для князя? Игор на нас полки потым поведет.
— Не поведёт, — ответил Любомир, убрав улыбку.
Можно было сказать, что не сможет великий князь с духами воздуха воевать, но это означало бы, что он солгал, и против Игоря измышляет недоброе.
Ата своей рукой прозрачно-белой полюбовалась, как костер на перста нежные блики бросает, поглядела, грудью богатой вздохнула.
— Нет, нье дам. Когда бы князю надобно было — сам бы пришёл.
— Так не ему надобно, Ата, для него надобно, — улыбнулся Любомир Волкович, блюдо со сладостями к деве подвигая.
От ифритовских сластей отказаться Ата не смогла, взяла в рот кусочек. Улыбнулась довольно.
— Чэму князю зелье любовное? — чуть милостивее спросила Ата, яблоко в красивую руку беря, а потом вдруг вскинулась, вплотную лицо к Любомиру придвинула, улыбнулась манко.
Душегуб почувствовал, как на него нежнейшим лугом скошенным пахнуло, и мысль потерял. Всякую. В глаза звездные смотрел и не дышал.