Стрела из лесу просвистела, в яблоко аккурат между пальцами у летавицы вонзилось.
— Вот как, душегубе холерный! — воскликнула воздушная, отпуская взгляд воеводы. — Нье сам пришёл, так ещё и угрожать хчеч!!!
Обе летавицы вновь по-звериному на четвереньки встали, оскалились зло, звёзды в их глазах смертью засветились. И тогда Любомир с блюда серебряного сбросил фрукты, на ребро его перед собой поставил и крутнул. Блюдо послушно завертелось, а потом что-то звякнуло — оно и упало.
На блюде тиснена была роскошная птица, а в глазу у той совсем короткая и острая стрела торчала. Младшая летавица в снег поспешно откатилась, старшая взгляд злобный на блюдо бросила.
— Убедительно, — мотнула головой летавица.
— Ах, Ата, нет Елисею Ивановичу равных, — с притворной завистью вздохнул Любомир, забирая блюдо и глядя, как младшая пытается отползти к кострам. — Ни в стрельбе, ни в поиске звездных дев, ни в заговорах: на ветер да огонь…
Младшая летавица ударилась в невидимую стену, что по линии костров проходила. Старшая вскочила, закричала звеняще-жутко, в снег ногами босыми бросилась, к кострам, что круг стрел горели — но ни стену не пробила, ни стрелы не вынула. Остановилась, прислушалась. На месте подпрыгнула и развернулась в прыжке. Улыбнулась. К Любомиру пошла походкой лихой да манкой.
— А что твуй Елисей Иванович сам не пришёл? Побоялся — тоску его услыше? — спросила змеёй Ата. Ногой младшую отодвинула, на покрывало победительницей опустилась.
— Просто он стреляет много лучше, — развел руками Любомир. — И костры тоже он держит. И…
— Люте тоска, страшне, — поежилась летавица, перебивая. — Как по мартвей. Мартвая?
— Жива, — беспечно возразил Любомир. — А дашь цветок — жива и останется. И она, и много всяких других. Очень много, Ата.
Летавица не ответила. На лес смотрела, где Елисей на прицеле её держал
— Ему без ньей ниче́го не надо. А с ньей — вшистко, всё надо. Давно тего не видела.
Ата в небо посмотрела, подумала. Подбородок вскинула.
— Три орешка хчеч! Те саме!
Воевода пахлаву с блюда взял, перепуганной младшей летавице дал, посмотрел ласково. К Ате повернулся.
— Некогда нам их искать.
— А шпевал — догово́римся! — передразнила Ата, досадливо садясь на покрывало.
— Говорил, — согласился Любомир. — Договориться — это не любую твою блажь выполнить. Это дать то, что тебе нужно. Да и зачем тебе те наряды из орешков, ты ж не мерзнешь!
— Красиво будет! — засмеялась гортанно Ата.
— И тех, кто не тоскует, морочить в них не будешь? — спросил Любомир хитро, на рубашку несшитую глядя. Трудно в таком облике убедить хоть кого, что не летавица! Это когда в любимого духи воздуха обращаются, тогда и одеяние его имеют. А так — одна рубаха.
— Тож и ты не любовное зелье приготовишь, — грустно ответила старшая. — Поклянись. Поклянись, Любомир Волкович, цо на добре просишь.
— Клянусь, Ата.
— Будь по-твоему, — вздохнула летавица. — Грася, дай ему.
Младшая улыбнулась Любомиру, чуть переборщила, но он устоял. Снова на самом краю устоял.
Грася ладони вдруг крепко в замок сцепила, пальцы переплела, зашептала истово. И такой у нее голос был ласковый, такой нежный, что понял Любомир — не зря Ата ей молчать велела. За тем голосом на край земли идти хотелось. «Есения, — подумал Любомир. — Если что, меня вытащит Есения».
Голос летавицы заполнял разум, всё меньше оставляя мыслей. И когда Любомир уже готов был подать знак своей юнке, чтобы шла к нему, Грася замолчала. В руках она держала мешочек, туго набитый чем-то лёгким.
— Як завше, — возмутилась Ата. — Вшистко в тебе, Грася, замного. Ну те ладно. Отдай ему. Что у тебе там в торбе, Любомир Волкович, отдавай и ступай себе, — сказала грустно. — Нье дашь ты для мне те, что и правда нужно. Никто нье даст.
— Тебе от Елисея, — ровно ответил Любомир, забирая у Граси мешок и отдавая Ате свёрток. — Да ты погляди, красивая, успеешь улететь.
Ата раздражённо за шнурок золоченый дернула, ткань и распалась, по коленям её растеклась. А на коленях — башмачки красные. От неожиданности Ата закричала в голос, башмачки ухватила, к груди прижала. Елисей Иванович всегда знал, что человеку или нелюдю нужно. Не чего хочет, а что нужно.
Ата на Любомира глазами полыхнула так, что его повело.
— Где взял? Где достал? Как угадал? — зачастила, а у самой глаза мокрые, в слезах звёзды переливаются.
Любомир улыбнулся широко, из рукава пергамент вынул.
— Это карта. Здесь остальные. Прости, слишком много их, дабы сюда все везти. Сами уж как-нибудь.
Грася, тихая, покорная Грася вскинулась, карту ухватила крепко, выдрала почти. В кулак зажала, потерять боясь. Задрожала вся.