— Когда нье соврал, и тут наши башмачки, — сказала Ата строго, — все летавицы вам назавше обязаны. Тылко позови — явимся.
— Благодарю, красавица, — Любомир мешочек с цветом папоротника завязал, руку вверх поднял, Елисею знак подавая, чтобы костры отпустил. — Дорога свободна. Летите, милые. За папоротник благодарствуем, доброе то дело.
Летавицы засияли, все звёздами перелились. Ата башмачки обула, на месте подпрыгнула да в воздух взмыла. Засмеялась счастливо. У Любомира от того смеха в голове зазвенело, а когда красавицы подхватили по блюду со сладостями и поцеловали его в обе щеки — и вовсе на спину на покрывало тихо опустился.
Летавицы в небо с места взмыли, а из лесу к душегубу двое бросились — Елисей с луком за спиной и малым арбалетом на поясе, и Есения с двумя колчанами стрел на каждое плечо.
— Любомир!
— Любомир Волкович!
Воевода на их крики отмахнулся, глазами по небу блаженно бродя.
— На меня смотреть! — скомандовала Есения, нависая над душегубом и косы пламенные по груди да рукам его распались.
— О, рыжая! — обрадовался Любомир, от неба отрываясь, на душегубку глядя осознанно. — Улетели?
— Улетели, — ответил Елисей, руку товарищу подавая и улыбаясь победно.
Душегубы забрались поглубже в лес, подальше от недобрых степных ветров. Оленей серебристошкурых расседлали на ночь, растопили кострами снег, дабы те могли ещё живую траву пощипать. Волшебный олень, мчащийся над снегом стрелой, не касаясь земли копытами, был куда быстрее вязнущей в сугробах лошади и скороходов. Елисей со товарищи передвигались на них с первого снега, выпавшего в этом году особенно рано, ещё в листопаде, последнем осеннем месяце.
Ведьмаки срубили из еловых ветвей шалаш, круг костра тоже веток бросили, плащами тёплыми накрыли — и можно сидеть, глядеть, как вокруг стрелы пламя пляшет, стрелу Елисееву не задевая. Есения на блюдо, стрелой пробитое, остатки от пиршества разложила.
— Надоело сладкое, — вздохнула Есения, сидя у костра и держа в пальчиках рахат-лукум, что остался от летавиц. — Оно хоть того стоило?
Елисей кивнул, да в подробности не вдавался. В этот план Есения посвящена не была, и что нужно Елисею от летавиц — не знала. И не спрашивала, помнила правила. Её с собой взяли для того лишь, чтобы, если воздушные вдруг очаруют обоих воевод, она в чувство их привела.
— Я на охоту, — Елисей перекинул за спину колчан. После удачи с летавицами он посветлел, на лбу морщины разгладились. Он даже говорил словами, а не приказами. Будто гору преодолел, реку вспять повернул. Впереди много работы ещё было, но она вдруг ему по плечу показалась.
— Мало стрелял сегодня? Я тоже, между прочим, хочу, — возразил Любомир Волкович бодро. — Я пойду.
— Сиди уже, Есению от мавок охраняй. Будет с тебя на сегодня подвигов.
— Елисей Иванович, ты вот мне…
— А вот и не подеретесь! — Есения засмеялась и совсем по-детски захлопала в ладоши.
Душегубы переглянулись, глазами друг на друга сверкнули. Им хорошо было. Быть может, потому что ликование от победы — и трудной, и важной. Любомир даже знать не хотел, что Елисею стоило те башмачки отыскать. А, быть может, потому что никого круг них не было — ни товарищей, ни врагов, ни Трибунала, ни Путяты. Снежный лес, три душегуба. Ратное братство в его абсолюте.
— А не померяться ли нам силушкой, Елисей свет Иванович? — спросил Любомир хитро.
— Кто победит — идёт на охоту, — согласился Елисей, сбрасывая колчан на еловые ветки.
— То есть меня охраняет тот, кто проиграет? — притворно возмутилась Есения. — И это славные воеводы предлагают, срам-то какой!
Они засмеялись — почти легко, почти свободно. Впервые все вместе за очень долгое время, бесконечно долгое.
— Будь по-твоему, Есения Вольговна, — улыбнулся Елисей. — Забирай победителя.
Душегубы сошлись на вытоптанной в снегу площадке — азартные, лихие. Оба умелые, оба выученные. Любомир хитрее — Елисей ловчее, Елисей гибче — Любомир сильнее. Есения смотрела на них радостно, глазами причудливого зелёного цвета сияя. В последний раз мирный кулачный бой она видала — подумать только! — три года тому назад. До войны. А уж как два наставника сходятся — того и вовсе никогда прежде. А посмотреть было на что. Душегубы то кружили по полянке, придумывая удар потоньше да похитрее, то в один клубок сцеплялись, то отражали удары друг друга, а то в захвате по снегу катались. Елисей почти победил — своим любимым захватом, под мышку да за шею. Любомир, в отличие от Соколовича, выбираться из него не умел.
— Пусти, черт лохматый! — взвыл Любомир, и захват тут же ослаб.
Но победителем Глинский не вышел — Любомир, едва его освободили, крутнулся, ногами Елисея в снег повалил, на грудь ему сел.